Интервью генетика Константина Северинова Илье Колмановскому в подкасте «Голый землекоп» стало поводом для споров о том, можно ли заниматься настоящей наукой в сегодняшней России и при этом не служить интересам власти. Старший научный сотрудник Института геохимии РАН, кандидат биологических наук Марина Попова, которая продолжает работать в России, не согласна с самой постановкой вопроса. В колонке для T-invariant она объясняет, почему крупные исследования невозможны без государственного финансирования, а отъезд ученых далеко не всегда является выходом.
ДРУГАЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ
Лаборатория бессмертия диктатора: наука на службе у рейха
Где проходит граница между служением науке и сотрудничеством с государством, ведущим войну? Профессор Северо-Западного университета США Игорь Ефимов обращается к истории немецкой науки при нацизме и размышляет об ответственности ученых за то, как государство использует их исследования и знания подготовленных ими специалистов.
Я ученый, кандидат биологических наук, и после 24 февраля 2022 года осталась работать в России сразу в двух местах — университете и научном институте. В своей работе мне, к счастью, не приходится идти ни на какие сделки с совестью: мои исследования посвящены состоянию окружающей среды.
Пока я слушала подкаст Ильи Колмановского, у меня почти не возникло вопросов к Константину Северинову, но появилось большое недоумение по поводу позиции самого ведущего. Судя по его вопросам, он не до конца понимает, как сейчас устроена наука в России.
Можно ли ухитриться заниматься тем, что исследует сейчас Северинов, так, чтобы люди в белом пальто не смогли придраться к этой работе? На мой взгляд, нет — и сейчас я объясню почему.
Главные новости о жизни ученых во время войны, видео и инфографика — в телеграм-канале T-invariant. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
Область моей экспертизы далека от генетики, но, насколько я смогла понять, Константин и его научная группа собирают базу данных из более чем ста тысяч (в перспективе — более миллиона) геномов жителей России, чтобы затем изучить ее на максимально возможном уровне. Причем, судя по материалу «Радио Свобода», они начали это делать еще до 2022 года. В будущем это поможет в профилактике серьезных заболеваний населения, в том числе рака. Как сказал Северинов (и не оспорил Колмановский), российская популяция серьезно недоизучена по сравнению с жителями США или Китая, где уже проводились масштабные исследования. Но собрать такие данные можно только внутри России. Не знаю, сколько людей эмигрировало, но осталось однозначно в сотни раз больше. И репрезентативные выборки нужно собирать здесь — только так можно охватить все регионы и этнические группы.
Близость к объекту исследования важна, конечно, не только в генетике. Все, что есть в России, ученым из других стран, во-первых, неинтересно, а во-вторых, недоступно — например, ее природа. Именно поэтому лучшие исследователи любого региона в мире почти всегда местные, причем нередко не просто резиденты страны, а представители локальных и коренных сообществ. Данные дистанционного зондирования вроде спутниковых снимков дают очень ограниченное представление о том, что происходит в экосистемах, и даже то, что удается с их помощью понять, приходится валидировать на земле. Во многих случаях наблюдения из космоса и вовсе бессильны — нужен ручной подсчет, фотоловушки, датчики, трансекты, почвенные разрезы, сбор всевозможных образцов и проб, их дальнейший анализ в лабораториях, проведение экспериментов, в том числе полевых и очень длительных.
Даже если объявить государство РФ Мордором и отказаться от всякой связи с ним, исследовать его территорию очень важно, и не только для самой России. Это одна девятая часть суши, половина Арктики и почти вся многолетняя мерзлота — от понимания местных процессов зависит объективность нашего представления о глобальном климате и биосфере, а значит, и точность прогнозов их изменения.
В подкасте Илья упоминал ученых, которых сажают за донаты. Он мог иметь в виду Софью Розенфельд, и ее печальный пример дает вполне отчетливое представление о том, почему хороший ученый может остаться работать в России даже в нынешнее время. Софья исследовала арктических гусеобразных: это годы полевых работ, экспедиции, полеты на вертолетах, ручной запуск БПЛА в ключевых биотопах. Никому за пределами России нет дела до сохранения редких видов на ее территории. В России-то многим на это наплевать, что уж тут. Исследовательская деятельность зоологов, ботаников, экологов и прочих ученых тесно переплетается с природоохранной. Специалисты по окружающей среде хорошо знают свои объекты исследования, хотят их защитить и лучше, чем кто бы то ни было, понимают, как это делать.
Если бы Софья уехала из России, она бы фактически бросила тех, за чье будущее боролась много лет. Я бы точно не стала ее за это осуждать, но понимаю, почему она осталась. Поверьте, она здесь такая не одна.
Если большое генетическое исследование проводится внутри России, можно ли провернуть его без участия государства? Подобный проект требует серьезного оборудования, огромного финансирования, большой команды и вдобавок к этому подразумевает сбор личных данных и биологического материала. В теории за него могла бы взяться какая-то бигфарма, если бы имела заинтересованность и достаточно ресурсов, но в государствах вроде России большие компании не принадлежат людям, которые не связаны с государством. Впрочем, если бы появилась всесильная корпорация, которая держит у себя данные о геномах жителей страны и эксклюзивно предлагает им новые лекарства, это напоминало бы скорее новый сезон The Boys, чем справедливое общество (зато без Путина).
Настолько большой негосударственной науки в мире не существует. Можно было бы вспомнить Илона Маска, но все его проекты либо полностью открыты для государственного аудита, либо как минимум частично перешли под государственное управление. Российская Федерация не пропустит мимо себя исследование геномов ее жителей, и раз она сама инициировала такой проект, не пропустит и его «конкурентов» через стандартные грантовые заявки.
Допустим, я не права, Северинов корыстен, беспринципен и вообще я защищаю дьявола. Тогда давайте порассуждаем, как можно воплотить в жизнь подобный проект, чтобы не зашквариться? Во-первых, под такую задачу (поточные исследования сотен тысяч геномов) нужно много мощного нового оборудования, которое с обычных грантов не купить. Даже китайские секвенаторы DNBSEQ-T7, которыми, судя по вышедшим публикациям, вынуждены теперь пользоваться генетики вместо американских Illumina, стоят по 600–800 тысяч долларов. Навскидку только на оборудование (несколько секвенаторов + дорогие расходники) за несколько лет было потрачено не менее 1,5 миллиарда рублей.
При этом размер мегагранта РНФ — самого щедрого, что есть сейчас в российской науке, — составляет от 20 до 50 миллионов рублей в год. Мегагранты Минобрнауки могли обеспечивать до 100 миллионов в год, но были приостановлены. Впрочем, даже такой грант потребности бы не закрыл. И это мы говорим про очень крупные гранты, получить которые — большая удача: в год их выдают единицы, требования ужесточают, программы сворачивают. Большей же части ученых в России если и светят какие-то гранты, то только обычные от РНФ, их объем составляет 3–6 миллионов рублей в год. При этом одобряют лишь порядка 10% заявок. Они бывают с софинансированием со стороны коммерческого партнера, но найти желающих поддержать твой проект очень сложно. И, скорее всего, такие компании окажутся связаны с государством — у других компаний в наше время лишних денег не водится.
Актуальные видео о науке во время войны, интервью, подкасты и стримы со знаменитыми учеными — на YouTube-канале T-invariant. Станьте нашим подписчиком!
То есть если в России есть честный и принципиальный коллектив молекулярщиков, которые захотят провести подобное исследование, их ресурсов не хватит и на процент необходимой работы. Впрочем, и этот процент им теперь не дадут нормально опубликовать. Законодательный запрет на утечки данных российских геномов распространяется не только на проект Северинова — он всеобщий. И придумал его вовсе не Северинов, на момент подписания закона исследования велись уже лет шесть. Кстати, мне было бы искренне любопытно узнать, ввязался ли бы Константин в подобную авантюру, зная, что Nature не увидит результаты его труда. Однако я не стала бы задавать такой вопрос под запись человеку, работающему в авторитарном государстве в военное время: в подобных обстоятельствах трудно рассчитывать на откровенный ответ.
Если честно, пока что ситуация выглядит отчасти оптимистичной. Данные все равно анализируются, и у 17 человек, которые называли себя татарами или башкирами, уже обнаружили этноспецифический вариант гена SCN5A, связанный с синдромом Бругада. Может получиться и так, что Северинов — не конформист или оппортунист, а бесстрашный трикстер, который одним махом переиграл ни много ни мало сразу Путина и Ковальчука. Они хотели бороться с генетическим оружием (или создать свое), но такого оружия не существует, как и компетентных кадров среди приближенных к верхушке, поэтому проект отдали грамотному специалисту, и он увел его от политшизы в русло общественного здравоохранения.
В конце концов, я не исключаю, что со стороны Северинова в разговоре присутствовал и элемент троллинга. Для широкой аудитории подкаст мог выглядеть как разговор двух людей, хорошо разбирающихся в науке, но для исследователей разница между их профессиональным бэкграундом принципиальна. Северинов — крупный ученый с многолетним опытом исследовательской работы и руководства научными коллективами, и, на мой взгляд, Колмановский в своих вопросах недостаточно учитывает обстоятельства, в которых сегодня приходится работать российским ученым.
Легко поступать «правильно», если не несешь непосредственной ответственности за научный коллектив и его будущее. А если ты остаешься в России и от тебя зависит судьба многих людей, практически каждый день становится борьбой. Северинов опубликовал сотни научных статей в лучших журналах, вырастил десятки ученых и сейчас продолжает помогать им осваивать ценные навыки и развиваться в условиях кризиса и дефицита. Да и зарабатывать деньги, которые, возможно, помогут им однажды уехать. Я вот в подобных проектах не участвую, и с доходами от науки у меня все очень плохо. Это делает меня и тысячи таких, как я, привязанными к России — мы не можем накопить даже на минимальный порог для Chancenkarte.
Северинов — признанный во всем мире специалист, действующий профессор (с постоянным контрактом!) Ратгерского университета, при этом свой американский паспорт он заработал с нуля через работу. Он будет востребован на высоких должностях в других странах и на других языках. Вероятно, это подпитывает его снобизм и позволяет с легкостью и некоторой иронией (возможно, чрезмерной) относиться к критическим вопросам ведущего, который смотрит на ситуацию с другой стороны — как научный журналист, работающий за пределами России.
Что меня беспокоит и почему я это пишу? Конечно, в этом выпуске подкаста обсуждался лишь частный случай — один конкретный ученый и его проект, к которому можно относиться по-разному. Но, учитывая размер аудитории этого подкаста и содержание комментариев под ним, я переживаю, что он вносит свою лепту в расчеловечивание россиян и укрепляет необъективные представления о российской науке. Чем тысячи других оставшихся в России ученых лучше Северинова? Мы все работаем на государственные средства, другие нам взять неоткуда. Что же нам делать, чтобы председатель парткома не осудил наш моральный облик — сесть в тюрьму? А до этого момента мы будем «по другую сторону фронта», как выражается Колмановский?
Я не знакома с Севериновым, но однажды стала свидетельницей того, как он привлек интерес моей подруги к генетике. Она была очень далека от науки, но подсела на его лекции и подкасты. То есть у него получается транслировать идею о том, что российская наука — это важно и интересно. Хотелось бы, чтобы и журналисты не ограничивались вопросами этики, а рассказывали, как сегодня устроена наука и в каких условиях работают ученые.
Поддержать работу T-invariant вы можете, подписавшись на наш Patreon и выбрав удобный размер донатов.