Наследие Кнорозова выходит далеко за пределы знаменитой дешифровки письменности майя — он был пионером междисциплинарных исследований, чьи выводы во многом предвосхитили вызовы нашего времени. В эпоху цифровой революции, когда скорость и объем информации кардинально меняют структуру общества, теория сигнализации и коллектива Кнорозова обретают новую остроту. Она помогает разобраться, почему сегодняшние сообщества чаще строятся на эмоциональных связях, а не на жестких идеологиях, и как переизбыток коммуникаций ведет к потере стабильности в постинформационном мире. Об этом — в статье, подготовленной историком Иваном Сахарчуком специально для T-invariant.
Немного о биографии и памяти
Во всей любви к мистификациям, свойственной Кнорозову как исследователю шаманских практик, даже его дата рождения остается спорной: официально это 19 ноября 1922 года, однако сам он утверждал, что родился 31 августа того же года, а 19 ноября было фактически датой подачи заявления на получение свидетельства о рождении, поскольку паспортистка не горела желанием разбираться в настоящей дате рождения нашего героя. Что мы знаем достоверно, так это то, что родился он в селе Пивденное, или Южное (ныне это город) Харьковской области в семье Валентина Дмитриевича и Александры Сергеевны (в девичестве — Макаровой). Родители Юрия Валентиновича познакомились в Санкт-Петербурге на лекции Владимира Бехтерева, и его педагогические принципы они перенесли на воспитание своих детей.
Главные новости о жизни учёных во время войны, видео и инфографика — в телеграм-канале T-invariant. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
Одним из таких принципов была важность занятий искусством, особенно музыкой, которая, как считал Бехтерев, оказывает сильнейшее из всех искусств воздействие на психическую и соматическую стороны человеческого естества. В детстве Кнорозов хорошо играл на скрипке и в возрасте девяти лет участвовал в музыкальном конкурсе в Харькове, где даже заработал за свои способности грамоту. Однако весь этот праздник музыки, искусства и творчества пришелся на 1932 год, жестокую пору Голодомора. По возвращении домой даже девятилетний ребенок не смог принять эту попытку симуляции взрослыми нормальной жизни в дни, когда на самом деле нормой стала смерть от голода родных, знакомых, друзей, мальчишек и девчонок с соседнего двора. Тогда Кнорозов разбивает свою скрипку, кладет ее в футляр, но хранит ее до конца жизни.
Методы воспитания, в которых формировалась личность Кнорозова, в конце концов определили главную сферу его интересов — природу человеческого сознания, от неврологии до эпистемологии. Поэтому после окончания медицинского рабфака в 1939 году он подает документы на психотерапевтический факультет Харьковского медицинского университета, где в то время преподавал ученик Бехтерева Константин Платонов. Однако проблемы с щитовидной железой не позволяют Кнорозову поступить в медицинский вуз. Но какая наука, помимо медицины, позволяет нам ближе всего подойти к разгадке природы человеческого разума? Конечно, история, — рассудил Кнорозов.
Обучение в Харьковском государственном университете было прервано войной. Сведения о военных годах в биографии Кнорозова противоречивы и полны лакун. Окончание войны он встретил под Москвой в качестве военного связиста, до призыва на военную службу проведя некоторое время в оккупированном Харькове, что в дальнейшем закроет ему дорогу в аспирантуру МГУ. Существует забавная история о том, как Кнорозов якобы вынес кодексы майя из горящей библиотеки. Именно с них зародился его интерес к майянистике, и по ним он выполнил дешифровку письма индейцев майя. Так гласит история.
Старший научный сотрудник Сахалинского краеведческого музея Михаил Прокофьев, коллега Кнорозова в Сахалино-Курильской (Северной) археологической экспедиции 1979–1990 гг., рассказывал мне, как набрался смелости и спросил Юрия Валентиновича, насколько эта история соответствует действительности. В ответ Кнорозов посмеялся, а потом выдал тираду о журналистах-проходимцах, выдумывающих всякие небылицы, сдобрив все это доброй порцией самых нецензурных выражений. Справедливости ради, любитель мистификаций Кнорозов никогда однозначно не отвечал на этот вопрос в разговорах с самими журналистами, напуская тумана на свою биографию: исследования шаманизма не проходят бесследно.
Однако еще до немецкой оккупации Харькова Кнорозов заражается интересом к египетскому иероглифическому письму. К нему же и истории Древнего Египта Кнорозов возвращается после войны, поступив на исторический факультет МГУ. Параллельно он активно участвует в исследованиях и экспедициях, посвященных анимизму и шаманизму народов Сибири и Центральной Азии, в особенности каракалпаков. И интерес этот зародило в Кнорозове посещение им лекций все того же Платонова еще в Харьковском университете. Такая, как кажется, полярность интересов молодого ученого, сочетавшего исследования строгой и сложной логики древних систем письма с постижением иррационального начала шаманских практик, стала фундаментом его исследований природы и свойств человеческого коллектива в самом широком смысле.
К 1950 году Кнорозов уже систематизировал письменную систему майя до того, что посредством имевшихся знаний уже можно было приступить к переводу кодексов, а в 1955 году он, минуя защиту кандидатской, выходит на защиту докторской. Перед защитой, назначенной на 29 марта, он сильно нервничал, но отнюдь не по поводу научной состоятельности своей работы. Он опасался возможных политических и юридических последствий, потому что само наличие слогового письма у индейцев майя противоречит тезисам Энгельса, который, строя свою доктрину на исследованиях индейских обществ американского антрополога Льюиса Генри Моргана, утверждал, что любая форма дискретного (фонетического) письма может существовать только в классовом государстве, какого у майя не было.
«Я понимал, что либо я выйду из аудитории доктором наук, либо на выходе из нее меня арестуют», — говорил Кнорозов много лет спустя. К счастью, упреков в подрыве основ марксизма-ленинизма ему удалось избежать, и с публикацией работы «„Сообщение о делах в Юкатане“ Диэго де Ланда как историко-этнографический источник» имя Юрия Кнорозова обретает мировое научное признание.
Безграничность научных интересов
Интерес Кнорозова к дешифровке был необычайно широк: кроме письменности майя он распространялся на рапануйское письмо с табличек ронго-ронго с острова Пасхи, письмена долины Инда, протоайнские петроглифы, обнаруженные в кальдере вулкана Богдан Хмельницкий на курильском о. Итуруп, и дешифровку символов с айнских погребальных столбов асьни (или асаньи) — и это далеко не исчерпывающий список. Но даже такой колоссальный пласт проблем остается лишь верхушкой айсберга интересов ученого. Вместе с дешифровкой самых разных систем письма он пытался зафиксировать универсальные закономерности человеческого мышления. Пусть и совершенно иным, математически и логически выверенным путем, Кнорозов будто бы доказывает максиму Хайдеггера, что язык — это дом, в котором обитает душа. И если его дешифровке письма майя посвящены сотни и сотни текстов, то теории сигнализации, коллектива и фасцинации уделено внимания на несколько порядков меньше. В биографии Кнорозова пера его ученицы Галины Ершовой есть упоминание о том, что данной теме Юрий Валентинович хотел посвятить отдельную фундаментальную работу, считая именно эту часть своих исследований центральной и самой важной. Но, к сожалению или к счастью, успех Кнорозова и международное признание на почве искусства дешифровки, плоды которых он начал пожинать с началом 1990-х, помешали воплощению этих планов, оставив для нас лишь пару статей. Но даже столь скудный материал дает нам обильную пищу к размышлению.
Кнорозов сетовал, что железный занавес нанес тяжелый удар по гуманитарной науке, и его коммуникация с зарубежными коллегами всегда была слишком фрагментарной, чтобы достижения «капиталистической» и «социалистической» науки могли поспособствовать созданию более полной, более универсальной научной картины. Тем не менее, несмотря на железный занавес, по обе его стороны философов и ученых интересовали те же проблемы структуры человеческого сознания, устройства коллектива, взаимоотношения рациональной и иррациональной, информативной и эмоциональной сфер человеческого восприятия действительности. И ниже мы как раз поговорим о разнице подходов по разные стороны политических лагерей холодной войны и посмотрим на Кнорозова с позиций европейской философии. А на европейскую школу — через призму исследований и выводов Кнорозова, который, хочется верить, и в иных обстоятельствах не затерялся бы на философском и научном мировом небосклоне.
Семиотика
И здесь мы вторгаемся в вотчину такой науки, как семиотика. В статье «К вопросу о классификации сигнализации» (1973 г.) Кнорозов пишет, что самыми древними и примитивными способами коммуникации являются следствия естественной активности живых существ и их реакции на раздражители: от хлопка крыльями при взлете испуганного голубя, который по умолчанию становится сигналом тревоги для окружающих его птиц, до первородного крика ужаса человека. Затем с усложнением структуры коммуникации между людьми и формированием социума отдельные звуки все больше теряют эмоциональную коннотацию, и примерно 40 звуков, которые способен воспроизводить человеческий речевой аппарат, формируют фонемы и слова. То есть возникает не интерпретируемая вне контекста формальная система, как то определил (опираясь на исследования Михаила Петерсона) еще Луи Ельмслев и которую сформулирует как концепцию отсутствия Жан Лакан — когда сигнал, т. е. каждый звук, трактуется как перманентное отсутствие любого из множества других звуков-сигналов. Однако русская, а затем советская семиотическая школа трактовала звуки и фонемы отнюдь не так, как впоследствии Лакан, но как часто психические образы, набор случайных звуков в ходе своего употребления заново обретших эмоциональное наполнение, поскольку мы прежде всего имеем дело не со звуком самим по себе, но с проекцией звука внутри многоплоскостной сложнейшей структуры человеческого мозга.
Актуальные видео о науке во время войны, интервью, подкасты и стримы со знаменитыми учёными — на YouTube-канале T-invariant. Станьте нашим подписчиком!
И хотя на этом фоне появление дискретного фонетического письма, каким пользуемся мы, кажется самым простым и логичным следствием, действительность, как это обычно и бывает, оказывается куда сложнее, и первым способом графической передачи информации становится рисунок, через упрощение быстро обретающий характер знаковой и письменной системы, превращаясь в петроглиф. В сущности, это универсальное психико-семиотическое наитие человека: ведь, как отмечает Вячеслав Иванов, рисунки обыденных вещей, дерева или дома, у нормальных детей почти всегда носят черты пиктограммы и в подавляющем большинстве случаев унифицированы. С одной стороны, петроглиф обладает внутренней завершенностью, как информативной, так и эмоциональной, бессознательной, или, как выражался сам Кнорозов, — фасцинативной. Во многом такие иконографические символы используются для коммуникации и поныне: это и знаки дорожного движения, и значки с рабочего стола ПК или меню смартфона; с петроглифами же и их статичностью и «фасцинативным наполнением» Кнорозов соотносит рекламные логотипы и символику политических движений. Практическая слабость петроглифов, с другой стороны, в их статичности: они не способны передавать смысл «действие», в петроглифическом письме передача глагола невозможна. Проблемы пределов развития петроглифа можно решить двумя способами: эволюционным — через усложнение системы, которое превращает петроглиф в иероглиф, или революционным — через отход от иконографического характера передачи смыслов в пользу фонетического письма.
Через проблематику иероглифов прекрасно раскрывается одна универсальная закономерность, выводимая Кнорозовым и рождающаяся в сфере лингвистики, а именно — зависимость между сложностью и стабильностью системы. Так, схема развития любой системы может быть представлена как синусоида: от создания со своим усложнением и добавлением новых единиц она постепенно приобретает все большую и большую стабильность, пока в конце концов не достигает точки, когда с дальнейшим усложнением система начинает все больше в этой самой стабильности терять. Для фонетических дискретных систем такой предел равняется примерно 30—40 знакам (часто в языках, которые лингвисты именуют «непрозрачными», например, во французском, таую функцию символов также выполняют дифтонги и диакритические знаки, что приводит в восторг лингвистов и эстетов, но делает язык гораздо сложнее для изучения), для слоговых систем это примерно 150 знаков, а для иероглифических — 350—500 знаков. И при изучении китайского или японского языков заучивание иероглифов становится отдельной проблемой, намного более сложной, нежели корреляция между устной и письменной речью в языке с фонетической системой. К тому же иероглифическая система гораздо консервативнее, что приводит к дополнительным сложностям введения неологизмов, особенно в наше столь быстро меняющееся время. Японцы, например, решили подобные трудности созданием слогового письма катакана.
В данном случае простота и малое число символов делают фонетическое письмо наиболее универсальным. Языковая революция, начавшаяся с появлением первого фонетического письма в середине III тысячелетия до н. э., через заимствование консонантного письма греками, добавившими в него гласные, становится одним из величайших событий в истории культуры. Лишь с введением принципа дискретности стало возможным обоснование атомизма, столь важного для древнегреческой науки и особенно математики. И если мы допустим, что локомотивом научной мысли исторически стал бы китайский язык и, следовательно, система мышления, где принцип дискретности не применим, то можно утверждать: образ формирования научных моделей и образ науки в целом был бы совершенно иным, был бы выстроен в других категориях. Исследования мозговой активности при использовании иероглифического и слогового письма, на которые в своей работе «От буквы и слова к иероглифу» ссылается Иванов, показывали даже разное распределение активных частей мозга между полушариями. Потому мы можем говорить о влиянии языка и письма не просто на психологическом, но и на нейрофизиологическом уровне.
Однако против подобной эволюции знаковых систем выступает в своем сочинении «Письмо и различие» Жак Деррида: «Модель иероглифического письма более наглядным, но и присутствующим во всяком письме образом собирает разнообразие видов и функций знаков в сновидении. Всякий знак может быть использован на разных уровнях, в разных функциях и конфигурациях, которые не предписываются самой его сущностью, но рождаются игрой различия».
В своем «семиотическом ретроградстве» француз отсылает нас к идеалу «иероглифа-тела», провозглашаемого Антоненом Арто, где «сочленение образов и движений путем соединения предметов, пустот, криков и ритмов приведет к созданию настоящего физического языка на основе знаков, а не слов». Однако мысль Деррида отнюдь не нова, и подобные попытки создания иероглифического, пиктографического, иконографического («эмблематического») письма на практике в европейской мысли после знакомства с культурами Дальнего Востока предпринимали такие авторы, как Б. де Виженер, К. Дюре, Дж. Ди, А. Кирхер и Г. Ф. Харсдерффер еще в XVI–XVII веках, отголоски этих конструктов и исследований мы можем встретить даже в философии Лейбница.
Сама теория коммуникации была в основе своей сформулирована Кнорозовым еще до того, как он приступил к дешифровке майянского письма. И через свою актуализацию посредством данной дешифровки — как ряд универсальных законов, применимых к практической сфере, — она, кажется, доказала свое право на существование и признание.
Теория сигнализации и коллектива
В этом нерушимом синтезе культурного (лингвистико-семиотического) и биологического (неврологического) в человеке Кнорозов расширяет принципы закона Геккеля и на самую сложную биологическую структуру — человеческое общество, существующее прежде всего в лингвистико-семиотических парадигмах. А поэтому индивидуум и общество как объединение индивидуумов подчиняются тем же законам, что и языковые модели. В своей «Антропологии» американский ученый Алфред Кребер утверждает, что система или конфигурация всегда является чем-то бо́льшим, чем сумма ее составных частей и отличается от этой суммы по своей природе. Клод Леви-Стросс называет такие системы «порядками порядков» и критикует интуитивное их восприятие порядка как совокупности свойств составляющего его порядков через недооценку математических моделей, сформулированных в конце XIX–начале XX веков. Согласно Леви-Строссу, не существует непременной связи между понятиями количественной характеристики и структуры. Описание взаимоотношений структур разного порядка возможно лишь при обращении, как бы выразились схоласты, к математике качества, а не количества — к теориям множеств, игр, групп, графов, топологии, что успешно перенес на экономическую науку Джон фон Нейман.
Кнорозов применяет таковые математические модели к языку и обществу, развивая заключения Кребера и Леви-Стросса, он точно так же приходит к выводу, что «объединения объединений» высшего порядка не перенимают свойств ни «объединений», ни «объединений объединений» низшего порядка. Поскольку наука существует только внутри языковой (или метаязыковой) структуры, то и научные конструкты неизбежно существуют в этой же парадигме, поэтому кнорозовская научная логика немыслима в постструктурализме тех же Лакана, Эко или Деррида, которые чают выйти за пределы горизонта структур к истине, воспринимая структурализм и когнитивизм лишь как бесконечно усложняющуюся структуру структур.
Кнорозовская трактовка иерархии индивидуально-социального вполне может дать нам пищу для размышления и применительно к нашим реалиям постинформационного общества. Если общество подчиняется универсальным законам коммуникации, то, как и знаковая система, оно не может усложняться бесконечно без потери в стабильности. Увеличение и ускорение потока информации, связанного с цифровой революцией смартфонов, мобильного интернета и соцсетей, неизбежно усложнило эту систему, изменив особенности восприятия и передачи информации, демонстрируя и даже гиперболизируя то положение вещей, когда misunderstanding, согласно Эдуарду Вивейрушу де Кастру, — это не недостаток, а переизбыток интерпретации. Высокий порог вхождения в анализ большего массива данных повседневной жизни все больше смещает смысл коммуникации от передачи непосредственно информации к фасцинативному воздействию на воспринимающего эту информацию через создание ощущения общности с некой группой лиц, через апелляцию к жалости или состраданию, чувству попранной справедливости и т. д. Сомнение и критический анализ подобной информации становится затруднен из-за социальной стигматизации, когда критика осуждается как отсутствие эмпатии и попрание фундаментальных норм этики. Разумеется, в таком случае причинно-следственные связи отходят на второй план, это та самая фасцинация, «являющаяся результатом нейтрализации и имплозии смысла» (Ж. Бодрийяр).
Если в XX веке Кнорозов, анализируя типы устройства мужских сообществ, приводит как пример их оптимального, наиболее эффективного уклада церковь Святых последних дней (мормонов, пик развития которых пришелся как раз на середину XX века) и КПСС, то в настоящее время эти модели не представляются столь совершенными и стабильными. Главное их преимущество в коммуникационных условиях прошлого столетия — существование стройной идеологической структуры, которая непротиворечива внутри собственной картины мира. Сейчас такая модель кажется менее эффективной на фоне сообществ, построенных на эмоциональной, зачастую детерминированной связи, не нуждающихся в идеологии, которая выступает «балластом», ограничивает гибкость и свободу действий.
Если нация в Третьем рейхе была интеллектуальным конструктом, то в современных тоталитарных государствах, как правило, эксплуатируется несколько дефиниций, нередко воспринимаемых и создаваемых ситуационно, в том числе «снизу». И в условиях усложнения структуры — от индустриального и информационного общества к постинформационному — мы наблюдаем децентрализацию оптимальной в моменте структуры коллектива.
Обозначенное усложнение структуры общественной коммуникации приводит ко все увеличивающейся пропасти между научным знанием и анализом реальных, насущных проблем. Специализация науки, главное достижение научной революции второй половины XVII века, во многом определившая будущее, также дошла до такой стадии, когда уровень входа в академический дискурс очень высок и каждая наука представляет собой свою семиотическую модель. Это, безусловно, хорошо для науки-в-себе, но все больше разрывает связь между наукой и обществом, лишает науку ее гуманитарной функции. В результате просвещение общества через демонстрацию и распространение моделей прикладной научной мысли подменяется научпоп-интертейнментом, пересказом захватывающих внимание фактов в ущерб полноте картины.
Кнорозов сам был в какой-то степени жертвой подобной гиперспециализации, и его междисциплинарные исследования критиковались лингвистами — за отсутствие лингвистического образования, математиками за отсутствие математического, а историками — за использование непривычных междисциплинарных методов. При этом Кнорозов одним из первых уловил потенциал цифровых технологий и попытался с ними работать. Еще в конце 1950-х команда под руководством математика Ю. А. Шрейдера и программиста М. А. Пробста реализовывала проект программы по дешифровке систем письма, опираясь на универсальные закономерности письменных систем, выведенные Кнорозовым. Впоследствии проект перешел под крыло Института математики СО РАН НГУ. В итоге программа была применена к дешифровке чжурчжэньского, киданьского письма и письма долины Инда. Итоговый результат не только не удовлетворил самого Кнорозова, но и лег тенью на его репутацию как на лицо проекта. Он счел, что «машинный» метод не превосходит человеческий — по крайней мере, на том этапе развития технологии: способный быстро и эффективно выполнять перебор комбинаций, он может лишь оптимизировать работу исследователя, но не дать итоговый результат, на каждом шагу требуя вмешательства человека, проверки и уточнений. Вячеслав Иванов был убежден, что причиной несостоятельности проекта стала поверхностность новосибирцев и их акцент на презентацию каждого шага проекта партийному руководству (отчеты доходили до самого Хрущева), что вряд ли помогало корректному написанию кода под руководством Кнорозова, кабинетного ученого, предпочитавшего тишину, уединение и размышление политическим играм.
С одной стороны, наука не стоит на месте, но, с другой, это вещь очень консервативная. Некоторые идеи, созданные XX веком на стыке антропологии, лингвистики и философии, опровергнуты или пересмотрены, некоторые не теряют актуальности. Но не будем забывать и о гуманитарной миссии науки — многие спекулятивные проявления науки не столько описывали прошлое и настоящее, сколько формулировали будущее. Не важно, верны ли фрейдизм и марксизм, важно то, что мы не можем понять образ и корни современной мысли и культуры, не считаясь с ними, точно по этому же принципу символический порядок Лакана конструируется не человеком, но сам конструирует человека. И на фоне таких знаковых мыслителей эпохи, как Трубецкой, Ельмслев, Леви-Стросс, Лакан, Эко, Деррида и других, образ Кнорозова представляется вполне сопоставимым, а потому незаслуженно недооцененным, позволяющим нам переосмыслить интеллектуальный дискурс XX века, с которым так тесно переплетен наш собственный.
Библиография
Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляция / Пер. с фр. А. Качалова. М., 2015.
Вивейруш де Кастру Э. Каннибальские метафизики: Рубежи постструктурной антропологии. Пер. с фр. Д. Кралечкина. М., 2017.
Деррида Ж. Письмо и различие / Пер. с фр. Д. Кралечкина. М., 2007.
Ершова Г. Последний гений XX века. Юрий Кнорозов: судьба ученого. М., 2019.
Кнорозов Ю. Об изучении фасцинации // Вопросы языкознания. №1 (1962). С. 42-50.
Кнорозов Ю. К вопросу о классификации сигнализации // Основные проблемы африканистики: этнография, история, филология: к 70-летию чл.-кор. АН СССР Д. А. Ольдердогге / АН СССР Ин-т энтографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Отв. ред. Ю. В. Бромлей. М., 1973. С. 324-334.
Кнорозов Ю., Прокофьев М. Формула возрождения у айнов (опыт расшифровки знаков-пиктограмм на надмогильных столбах асьни из фондов Сахалинского областного краеведческого музея) // Вестник Сахалинского музея. 1995. № 2. С. 208-221.
Леви-Стросс К. Мифологики: Сырое и приготовленное / Пер. с фр. З. Сокулер и А. Акопян. М., 1999.
Иванов Вяч. Вс. От буквы и слова к иероглифу: Системы письма в пространстве и времени. М., 2013.
Соссюр Ф. Общий курс лингвистики. М., 1977.
Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиотику / Пер. с итал. В. Резник и А. Погоняйло. СПб., 2006.
Kröber A. Anthropology: Culture Patterns and processes. New York, 1963.
Lacan J. Les écrits tecniques de Freud. Seminaire 1953–1954. Paris, 1999.