Российская неоколониальная политика на оккупированных территориях бьет прежде всего по системе образования: именно школы и университеты становятся инструментами давления и подмены идентичности. В этом убеждены авторы украинской «Реальной газеты», которые в своем недавнем исследовании показали, как именно Кремль на разных уровнях проводит политику этнического замещения. Журналист Ксения Туркова специально для T-invariant поговорила об этом с главным редактором «Реальной газеты» Андреем Дихтяренко.
Ксения Туркова: Ваш анализ затрагивает в основном так называемые старые оккупированные территории — ДНР и ЛНР?
Андрей Дихтяренко: Да, но не только. Мы изучили также территории, оккупированные после 2022 года. Но понятно, что по Донецку и Луганску у нас было гораздо больше материала, поскольку прошло уже двенадцать лет с момента оккупации. Именно на примере Луганска и Донецка было, в частности, легче отследить, на каких именно ключевых позициях местные начинают замещаться приехавшими россиянами.
СПРАВКА
Авторы исследования «Этническая замена как инструмент российской неоколонизации» пришли к выводу о том, что оккупация Донбасса сопровождается процессами, которые выходят далеко за пределы военного контроля над территориями. Фактически речь идет о системной демографической трансформации. Во власти местных чиновников постепенно замещают ставленниками из России, а на рынке труда стимулируют массовый приток российских специалистов, создавая неравенство и провоцируя социальные конфликты. При этом переселение россиян подается как «спасение» регионов, гуманитарная миссия. Однако на самом деле речь идет о «демографической инженерии». Исследование проведено на основе открытых источников: данных оккупационных администраций, материалов прессы, социальных сетей, а также отчетов правозащитников.
КТ: Если говорить о территориях, оккупированных уже после 2022 года, — там применяется такое же «ползучее» замещение или другой подход?
АД: Там замещают быстрее. Нужно понимать, что это разрушенные города с очень плохо работающей инфраструктурой, без мобильного интернета, с пропускной системой. Они не очень популярны среди россиян. И даже этот добровольно-принудительный процесс работает очень плохо. Я не говорю о Мариуполе, городе потенциально интересном, или о Мелитополе в Запорожской области, или о Бердянске. Они тоже интересны. А вот новооккупированные регионы Луганской области, которые очень сильно пострадали в ходе боев, были практически уничтожены российской армией и так и не отстроены, — они, конечно, слабо интересуют россиян. Туда не хотят ехать, там не хотят работать. Там очень недовольное население, которое влачит просто ужасное существование, и на нем сложно дополнительно заработать. Так что процессы очень сильно отличаются. Но Мариуполь и вообще приморская территория Донецкой области, в принципе, сравнялись по темпам русификации и этнического замещения со старооккупированными территориями.
КТ: Когда смотришь на цифры, понимаешь, насколько это наглядно: в 2014 году было два человека из Москвы, а сейчас уже десять или одиннадцать. Почему была выбрана тактика именно постепенного замещения?
АД: Потому что россияне не были уверены в том, что будут принимать правильные решения. И поэтому им нужно было действовать в тандеме с местными. В нашем исследовании мы показываем, что в 2014 году в Луганской области среди так называемого правительства был всего один россиянин. Это, кстати, примечательная личность — генерал Кузовлев, который работал тогда под псевдонимом. Это тот самый российский генерал, который в последнее время уже несколько раз отчитался о «полном взятии Купянска».
Купянск так и не взяли до сих пор, но это не помешало ему получить героя России. Кузовлев был «министром обороны» в Луганской области, а вокруг него были все местные. Но тут нужно понимать, что у каждого местного были советники, инструкторы, кураторы из Москвы, с которыми они постоянно взаимодействовали и передавали им всю информацию. Есть и еще одно объяснение, почему они не торопились. Все-таки до 2022 года Россия скрывала факт оккупации — надеялись, вероятно, на Минские соглашения, чтобы инкорпорировать эти территории в Украину и влиять на ее политику. Потом от этого плана отказались и «присоединили» эти территории. После этого русификация и этническое замещение стали повсеместными и пошли быстрыми темпами. Мы видим, как из российской глубинки назначаются новые министры.
КТ: А куда, кстати, уходят местные после того, как их смещают с этих позиций?
АД: Исчезают. Очень многие из тех, кто был министрами, мэрами, уходят куда-то на дно. Кстати, их часто убивают. Например, мэра Луганска Пилалова застрелили прямо на улице. Плотницкого, который был так называемым главой ЛНР, до сих пор никто найти не может. По некоторым данным, он сидит где-то в Воронеже, но есть и другие слухи относительно его судьбы.
Главные новости о жизни ученых во время войны, видео и инфографика — в телеграм-канале T-invariant. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
А иногда местные едут в РФ. Был очень интересный случай с Дмитрием Трапезниковым, который был заместителем «главы ДНР» Захарченко. После того, как Захарченко убили, возникла ситуация двоевластия: Трапезников и Пушилин начали сражаться за власть. В итоге Трапезникова фактически выдавили из Донецка, но ему предложили интересный пост — он стал сити-менеджером Элисты, столицы Калмыкии. Этот человек никогда в жизни не был в Элисте, но почему-то Кремль решил его туда забросить. И местные выходили на митинги против этого назначения. Он продержался там какое-то время, а потом всплыл уже в правительстве каким-то там заместителем — чуть ли не спорт и туризм курирует. Вот такая история: был донецким «сепаратистом» — стал калмыцким мэром. И ведь это тоже отлично вписывается в эту колониальную российскую логику, когда самое главное — размыть возможное этническое ядро сопротивления. Грубо говоря, украинца из Донецкой области легче сделать проводником кремлевских инструкций в другой национальной республике, тем самым «размывая» ее, уменьшая возможность местных каким-то образом самоорганизовываться и самим решать свою судьбу. Так что замещение — это двусторонний процесс.
При этом программа этнического размывания не ограничивается только назначениями чиновников. Если представить местную иерархию как структуру, она осуществляется на разных уровнях. Верхний — уровень это как раз чиновники, которые приезжают из России. И тут дело даже не в количестве, а в постах, которые они занимают. Как правило, россияне курируют силовые структуры, спецслужбы, местную полицию, армию; они курируют финансы и все, что касается экономики; часто курируют образование и культуру. И обязательно курируют пропаганду.
А что же происходит на уровне ниже? Мало того что все гороно и районо должны отчитываться российским центрам о программах, которые они внедряют, происходит еще и кадровое замещение. Замещают местных учителей приезжими. Российская государственная программа «Земский учитель» стимулирует переселение российских специалистов на оккупированные территории. Им дают очень хорошую зарплату, разные доплаты — и создается ситуация неравенства, когда российский и украинский учителя работают на одной позиции, но российский при этом получает в несколько раз больше. Российскому учителю гораздо легче подниматься по карьерной лестнице — становиться завучем, директором школы и так далее. А у местных в этом смысле стеклянный потолок.
Актуальные видео о науке во время войны, интервью, подкасты и стримы со знаменитыми учеными — на YouTube-канале T-invariant. Станьте нашим подписчиком!
То же самое происходит в медицинской сфере по программе «Земский доктор». Кстати, вот что интересно: работают, например, рядом российский и украинский хирурги, и украинский понимает, что у него зарплата гораздо меньше и что новоприбывший коллега сейчас еще и его начальником станет. Что он делает? Он начинает искать работу в России. Плюет на все, мол, гори все огнем — поеду куда-нибудь и буду получать такую же зарплату, как этот выскочка (которому еще и жилье дали — отобранное у украинцев). То есть, опять же, этот процесс начинает работать и в другую сторону.
КТ: Как сами учителя объясняют, почему едут? Основной стимул — деньги?
АД: Не только. Все объясняется нехваткой кадров, потому что украинские учителя действительно активно уезжали с оккупированных территорий. Быть украинским учителем там очень опасно, потому что на тебя постоянно ложится какая то дополнительная нагрузка, которая часто может фактически грозить уголовным сроком. Не секрет, например, что учителей во время псевдовыборов или референдумов заставляют принимать участие во всех этих электоральных ивентах. В Украине это все незаконно.
Плюс тебя заставляют вести для детей пропагандистские уроки «О важном», где нужно агитировать старшеклассников идти в военные учебные заведения или подписывать контракты с армией — идти на так называемую СВО. Очень многие не выдерживают. Это нехорошая работа в условиях оккупации для человека, у которого болит душа за то, что происходит, который видит, как постоянно убивают его земляков. Быть учителем, абстрагировавшись от этого, не получится — тебя будут постоянно вовлекать в пропаганду, в митинги, в инструктаж, в псевдоэлекторальную деятельность.
Так что действительно есть нехватка среди учителей. И Россия делает ставку на то, чтобы брать именно россиян, потому что они более идеологически надежные.
КТ: А как этот «завоз» учителей подается именно на уровне пропаганды?
АД: Говорят, что не хватает украинских кадров, не хватает учителей — вот и едут помогать со всей России-матушки. Люди, мол, отзываются, приезжают деток учить. А на самом деле все очень просто — они получают в разы больше денег, чем местные.
КТ: Из каких регионов едут учителя?
АД: Это может быть и Подмосковье, и глубинка. Изначально, кстати, ехали из глубинки. Затем, когда поняли, как может ускориться карьера, туда потянулись карьеристы со всей России. Потому что годик там поработаешь, и у тебя это будет написано в трудовой книжке. А это — максимальное свидетельство твоей лояльности. Потом этот человек получает совершенно другой статус, если он бюджетник. Возвращается с оккупированных территорий в свой город, а его там, например, не берут на работу — и он может пожаловаться. Таких людей стараются брать, оберегать: смотрите, у нас есть такой человек, мы его взяли, мы тоже лояльны. Таким образом работает система: она старается «прокачивать» как можно больше собственного населения через оккупированные территории, отравляя людей идеологией и, по сути, замазывая их кровью. Потому что пустое место учителя в том же Мариуполе — это человеческая трагедия. Человека либо убили, либо выгнали из родного дома, забрали у него жилье. А тут приезжает привилегированный россиянин, который получает гораздо больше денег. Хороший вопрос, является ли он причастным к этой трагедии? Что-то мне подсказывает, что все-таки является.
КТ: Программа, по которой учатся в школах, — это полностью российская программа со всеми этими «Разговорами о важном» и патриотическими кружками?
АД: Да, конечно, но есть еще и уроки истории родного края — истории, абсолютно вывернутой наизнанку, из которой убирается любое украинское влияние. Например, мою родную Луганщину заселяли волнами — в первую очередь, запорожские казаки, и вся северная половина региона говорит на украинском языке. Частично такие вкрапления есть и на юге. Но об этом не говорят. Пишут о донских казаках, например. Про Украину пишут только негативные вещи. А 2014 год подается в таком фэнтезийном духе, что даже люди, которые в то время жили там и были свидетелями событий, не могут об этом без смеха читать.
КТ: Я все время думаю о подростках с новооккупированных территорий — они же помнят, что совсем недавно читали совершенно другие вещи в учебниках. А теперь все перевернулось.
АД: На самом деле люди как-то приспосабливаются. Но в последние годы довольно большое количество детей после того, как им исполняется восемнадцать, получают загранпаспорт и едут через Беларусь или через Грузию в Европу. А многие возвращаются в Украину — говорят: «Слава богу, тут все говорят по-украински!» Ведь подростки, по сути, проходят такой подпольный режим: они тайно общаются со своими друзьями, которые выехали, относятся как к ценности к любому украинскому контенту, потому что за него могут очень сильно наказать. Играют в эти игры, а потом делают все, чтобы выехать, и поступают в украинские вузы. Конечно, большая часть детей старается абстрагироваться от этой пропаганды, жить как бы в своем мире, но это очень сложно сделать: пропаганда там делает все для того, чтобы ты был вовлечен в нее с самых младших классов. Детей вывозят в различные патриотические лагеря на лето — и там все бесплатно, что подкупает родителей. Грубо говоря, он там будет где-то дрончики собирать — ну классно, пусть сидит там, кушает хорошо, проводит время на свежем воздухе.
Но их там очень сильно обрабатывают. Детей на оккупированных территориях агитируют поступать в различные военные заведения. Достаточно открыть какой-нибудь официальный телеграм-канал местного информагентства — и можно увидеть, что он, помимо новостей, буквально забит рекламой военных училищ на всей территории России. Они хотят забирать детей с оккупированных территорий в эти военные училища.
Плюс создаются различные кадетские классы — все это под соусом донских казаков, где детей готовят к военной карьере. И определенный процент детей должен по окончании подписать контракт. Понятно, куда эти дети могут потом попасть.
КТ: А как замещение происходит на уровне университетов?
АД: То же самое: есть нехватка преподавателей — приезжают россияне из соседних регионов. Многие университеты стали филиалами российских вузов. Например, чтобы сдать часть экзаменов, ты должен поехать, условно говоря, в Ростов. Так что все то же самое, просто индоктринация не такая жесткая, как в детском возрасте.
Работают все эти движения — «Юнармия», «Движение первых». Идеологические организации присутствуют в каждом университете, студентов сгоняют на всякие митинги, тоже заставляют принимать участие в выборах. Плюс очень активно развивается движение стройотрядов. Из Луганска, Донецка и других городов студентов отправляют обязательно на территорию РФ. Была история, когда студентов одного луганского вуза отправили на Камчатку — на рыбный завод чистить рыбу. И они там работали в ужасных условиях, в постоянной вони, фактически без перерыва на сон. Хотя обещали им совсем не это. К сожалению, детей на оккупированных территориях очень любят использовать как рабочую силу — и обязательно на территории РФ. Кто-то в Кремле, видимо, считает, что чем больше молодежи так вывозить, тем быстрее произойдет «растворение» оккупированных территорий во всероссийском пространстве.
КТ: Получается такая замкнутая система, в которой все перемешивается. Это же, наверное, касается и дипломов? Ведь с дипломом, полученным на оккупированной территории, далеко не уедешь — только в Россию.
АД: Конечно, но на самом деле они выходят из положения. Если ты беспокоишься о какой-то международной карьере, можешь сдать экзамен в одном из партнерских университетов РФ. В общем, есть лазейки, о которых они начали думать еще с 2014 года.
КТ: При этом на оккупированные территории зазывают учиться иностранцев.
АД: Это пока не очень массовое явление. Набор иностранцев — это серая схема.
Международные фирмы-рекрутеры в странах Африки или Азии, пользуясь тем, что местные не знают языка, не умеют читать контракты, договариваются со студентом, говорят: «Вы будете учиться в медицинском университете в России». Обещают ему, скажем, Ростов, а везут в Луганск. Где-то через пару месяцев, когда он начинает немного говорить по-русски, он спрашивает: «А почему я в Луганске?» А ему отвечают: «Ну, вы же подписали контракт. Ничего страшного, получите диплом Луганского университета, а потом еще диплом еще университета в Ростове или Воронеже, и будет у вас все хорошо». Из Индии сейчас, кстати, много студентов.
КТ: Какими могут быть последствия такого этнического замещения?
АД: Мне кажется, что до полного растворения еще далеко. Если этот процесс не прервется, все закончится «перевариванием» региона. Будут максимально вытеснены все украинские модели поведения, которые частично закладывались в школе учителями, проявления украинской культуры и так далее. Например, в украинской школе учитель не может применить силу к ученику — это максимальный скандал и уголовный срок. А в России, особенно на оккупированных территориях, такое практикуется. Они наказывают учеников физически, и потом это переносится на будущую жизнь человека — он идет в армию с ее дедовщиной. Я сильно переживаю за земляков, и мы все надеемся на деоккупацию, на какое-то внутреннее сопротивление людей. Но нельзя недооценивать силу, коварство и изворотливость пропаганды.
Об этническом замещении все эти годы много говорили, но никто не пытался подсчитать, проанализировать. Мы это сделали. Мы показываем этот процесс по состоянию на 2026 год. И один из главных выводов, который мы сделали, — нельзя информационно запускать эти территории. Там до сих пор есть довольно много людей, которые недовольны происходящим, которым не нравится, как преподают, не нравится, что россияне занимают все позиции. И это может стать точкой конфликта, которая, возможно, хотя бы замедлит процесс переваривания украинских регионов Россией.