Владимир Харитонов — один из тех, кто сегодня формирует независимый русскоязычный книжный мир за пределами России. В интервью T-invariant технический директор издательства Freedom Letters и глава издательского проекта Свободного университета рассказал, чем нынешний тамиздат отличается от советского самиздата и почему бумажная книга по-прежнему жива — несмотря на TikTok.
T-invariant: Вы работаете в разных «издательствах в изгнании». В чем их специфика?
Владимир Харитонов: Во-первых, это издательский проект Свободного университета — объединения преподавателей, которые сами ушли или были уволены из российских вузов. Сегодня это около 200 преподавателей и несколько тысяч студентов ежегодно. С 2022 года издательство Свободного университета выпускает журнал «Палладиум», уже вышло 17 номеров. Сейчас журнал выходит четыре раза в год. Как правило, каждый выпуск посвящен определенной теме и готовится коллегами из разных факультетов. Последний номер стал исключением: он полностью состоит из двух докладов «Мемориала» о военных преступлениях России. Кроме того, мы издаем научные и научно-популярные книги, написанные нашими профессорами или рекомендованные ими к публикации. В издательстве Freedom Letters я технический директор, отвечаю за выпуск книг. Это издательство совсем другого профиля: оно специализируется преимущественно на литературе для самой широкой читательской аудитории.
СПРАВКА T-INVARIANT
Владимир Харитонов родился в Свердловске в 1969 году. Окончил Уральский госуниверситет (УрГУ). Кандидат философских наук. Много лет преподавал историю культуры в УрГУ, вел курс цифрового книгоиздания в ВШЭ. Читает курс издательского дела в Свободном университете. Работал в издательствах УрГУ, «У-Фактория», «Ультра.Культура», «АСТ» и «Кабинетный ученый». Специалист по электронным книгам (много лет работал консультантом в Bookmate) и авторскому праву, аналитик книжного рынка. Его статьи и комментарии выходили в «Новой газете», «Горби», «Новой газете.Европа», Russia.Post, «Горьком», «Университетской книге» и др. С 2022 года живет в Латвии. Технический директор Freedom Letters, директор издательства Свободного университета.
T-i: Верно ли, что большинство русскоязычных издательств за пределами России сегодня в первую очередь издают то, что невозможно издать в России?
ВХ: За последние годы из России уехало довольно много самых разных людей. В том числе — людей, которые читают книги, пишут книги и, естественно, издают книги. Спектр русскоязычных издательств в эмиграции довольно широк. Но вы правы: значительную часть их продукции составляют книги, которые сегодня невозможно выпустить в России. А поскольку список запретов постоянно расширяется, потребность в зарубежных издательствах остается высокой.
T-i: Как вам кажется, в чем главное отличие советского самиздата от нынешнего тамиздата? Выполняют ли современные русскоязычные издательства за рубежом ту же функцию?
ВХ: Думаю, ситуация все-таки иная. Буквально в прошлом году вышла книга «Книжный клуб ЦРУ» (The CIA Book Club: The Best Kept Secret of the Cold War) британского писателя и журналиста Чарли Инглиша. Она рассказывает о том, как при поддержке американских спецслужб печаталась и переправлялась в Польшу нелегальная литература для движения «Солидарность». Очень интересная книга. И из нее я вынес две важные вещи. Во-первых, советское общество было гораздо более подавленным и репрессивным, чем современная Польша. Поляки были значительно лучше готовы к борьбе со своим режимом. ЦРУ поставляло в Польшу оборудование для подпольных типографий. В СССР ничего подобного не было: существовало лишь нелегальное тиражирование уже созданных текстов. Во-вторых, сегодня такая деятельность попросту невозможна — да и не нужна. Есть интернет. Несмотря на блокировки, запреты, VPN и прочие ограничения, информация все равно попадает в Россию, в том числе и книги в цифровом формате. Цифровая дистрибуция стала важным каналом распространения книг, выпущенных издательствами в эмиграции.
РАНЕЕ В T-INVARIANT
Правила без правил: как цензура меняет современную Россию
Сказка о потерянном генофонде. Как книга превратила статистику репрессий в человеческие истории
Михаил Эдельштейн: «У нас всего две скрепы: победа в ВОВ и гомофобия»
T-i: Что вы думаете о цензуре, от которой сегодня вынуждены уходить авторы? Есть мнение, что цензура не всегда зло: в советские годы она существовала, но тот период оставил множество выдающихся произведений. Да и в целом ограничения в той или иной форме есть почти во всех странах мира.
ВХ: К цензуре я отношусь, естественно, отрицательно. В конечном счете это нарушение конституционных принципов свободы слова и свободы выражения мнений. При этом различные формы ограничений существуют во многих странах. Россия в данном случае просто особенно показательный пример.
Что касается советского опыта, то подобные рассуждения кажутся мне художественным преувеличением. Да, были написаны книги, которые читают до сих пор. Но важно помнить: создавались они не благодаря цензуре, а вопреки ей. Их авторы рассчитывали, что однажды эти тексты все-таки увидят свет.
T-i: Очевидно, существуют идеи, которые невозможно опубликовать практически нигде. Где проходит граница между цензурой и разумными ограничениями?
ВХ: Каждое общество определяет эту границу самостоятельно. В этом смысле показателен пример США. Федеральное правительство не имеет права вводить цензуру, однако ограничения могут вводиться на уровне отдельных штатов. Именно это мы сейчас и наблюдаем: растет число запретов, касающихся библиотек, детской и подростковой литературы. Американское общество переживает этот конфликт прямо сейчас, и многие — читатели, авторы, библиотекари — пытаются этим ограничениям противостоять. Могу их только поддержать.
T-i: Что вы ощущаете, когда берете в руки книгу, где вместо слов — закрашенные полосы? Можно ли воспринимать такие издания как раритеты и символы эпохи, которые необходимо сохранить для потомков?
ВХ: Прежде всего я испытываю грусть и возмущение. Я даже представить себе не мог, что из философских трактатов снова начнут вымарывать отдельные слова. К этому я оказался совершенно не готов. Наверное, потому что хорошо помню советские времена и то ощущение свободы, которое пришло после отмены цензуры. Казалось, мы наконец оказались в мире, где можно публиковать разные книги, а ответственность за них несут только авторы и издатели — перед своими читателями и обществом.
Конечно, нынешние демонстративно (или под давлением) зацензуренные издания можно воспринимать как раритеты. Но когда видишь количество зацензурированных книг и книг, которые сегодня невозможно издать, это вызывает прежде всего грусть, печаль и возмущение. Нормально относиться к этому невозможно. Недавно мне попалась биография довольно известного в научной среде человека, в которой был закрашен целый абзац. Просто невозможно понять, о чем там шла речь. Да, этот человек был гомосексуалом. Ничего страшного или предосудительного в этом нет. Это часть его жизни, которая, безусловно, повлияла на его судьбу и жизненный путь. Но читатель об этом уже не узнает. Точнее, сможет узнать где-то еще, но сама книга окажется неполной, словно обглоданной. И это очень грустно.
T-i: Известны случаи, когда авторы, находящиеся в России, заключают договоры так, чтобы издательство получало права только на издание и распространение книги на территории России. Таким образом автор оставляет за собой возможность издаваться за рубежом. Вы слышали о таких случаях? Или это уже тенденция?
ВХ: Я о таком не слышал. Но ничего странного в этом нет. Хотя бы потому, что российское законодательство, а именно четвертая часть Гражданского кодекса, посвященная интеллектуальным правам, прямо говорит: автор вправе распоряжаться своим произведением так, как считает нужным. Издательский договор — это гражданско-правовой договор, и автор может разрешить или не разрешить издательству использовать произведение теми способами, которые сам определит. В этом смысле власть над произведением остается у автора. Например, он может разрешить издательству выпустить книгу на русском языке и продавать ее только в России. Или продавать по всему миру. Может передать права на переводы и заключение соглашений с зарубежными издателями, а может оставить эти права за собой. От этого, разумеется, может зависеть и размер авторского вознаграждения. Не исключено, что авторы, сохраняющие за собой права на переводы, теряют в доходах — иногда немного, иногда существенно.
Главные новости о жизни учёных во время войны, видео и инфографика — в телеграм-канале T-invariant. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
Пока отношение к российским издателям за рубежом остается сложным, хотя за последние годы оно стало мягче. После начала войны многие иностранные издательства прямо заявляли, что не будут работать с российскими партнерами. Некоторые позднее пересмотрели эту позицию и начали постепенно восстанавливать контакты. Есть ли сейчас активное взаимодействие по продаже прав на книги российских авторов, я, честно говоря, не знаю. Но и раньше это не было значимой частью издательского бизнеса. Скорее редкость и исключение — особое везение для автора и издателя.
T-i: Еще одна проблема российских издателей. Допустим, вышел перевод научно-популярной книги профессора из Беркли, а университет впоследствии признан в России нежелательной организацией. Что в такой ситуации делать издателю?
ВХ: История очень сложная для всех. Особенно если посмотреть на список организаций, признанных нежелательными. Там ведь оказались одни из сильнейших мировых научных центров. Если брать только американские университеты, то это Беркли, Стэнфорд, Йель и многие другие выдающиеся образовательные и исследовательские институции. У многих из них есть собственные академические издательства, а переводы их книг всегда были важной частью российского интеллектуального и научного книжного рынка. Поэтому происходящее выглядит очень дурно и очень печально.
Я надеюсь, что когда-нибудь это закончится. Сейчас мы переживаем какую-то темную полосу в истории российской науки и книгоиздания. Мне трудно представить, что подобная ситуация может продолжаться бесконечно. Хотя, с другой стороны, когда Россия начала полномасштабную войну против Украины, многим это тоже казалось невозможным. Я очень хорошо помню это ощущение — будто произошло что-то совершенно немыслимое. Полный абсурд и катастрофа. Но мы каким-то образом продолжаем жить внутри этого абсурда.
СПРАВКА T-INVARIANT
После включения в реестр «нежелательных организаций» в РФ крупнейших западных университетов глава Совета по правам человека (СПЧ) при президенте РФ Валерий Фадеев призвал не учиться в них и не иметь с ними никаких дел. «Нельзя вести дела и проекты с этими организациями, их финансировать или от них получать деньги <…> теперь, когда Йельский университет объявлен нежелательной организацией, и учиться там не надо, и детям туда не надо ехать учиться, надо подумать о том, закончить ли там работать», — отметил Фадеев. Кроме того, глава СПЧ предположил, что едва ли в РФ будет запрещено изучать исследования, проведенные в этих университетах, и посоветовал при наличии каких-либо сомнений «не стесняться» консультироваться с ФСБ или прокуратурой.
T-i: Как, по-вашему, рассуждают ваши коллеги, которые остались в России? Что помогает им держаться и работать?
ВХ: Не все могут уехать. Да и не все должны уезжать. В России остались люди, которые читают книги, и остались издатели, которые продолжают эти книги для них выпускать. Для многих из них хорошая книга — это книга не о том, как прекрасна война, а о том, насколько она страшна. Мне кажется, они занимаются важным и нужным делом. Даже если речь не идет о книгах про войну. Кто-то издает книги о том, как оставаться нормальным человеком. Кто-то — романы о нашей сложной жизни. Кто-то выпускает книги, способные поддержать и утешить человека, которому тяжело переживать происходящее.
Для многих книжников именно это и остается главным источником мотивации. И не только для издателей. То же касается людей, которые продолжают организовывать книжные ярмарки. Книжная ярмарка — одна из немногих форм культурной жизни, которая кажется мне особенно важной сегодня. Она позволяет людям увидеть, что вокруг есть другие люди, которые читают хорошие книги, а не идут воевать.
T-i: Недавно у нас было интервью с авторами книги «Начальник сказок» Лидой Канашовой и Алексеем Федорченко. Среди прочего мы обсуждали проблему: написано много, прочитано мало, а прочитанное быстро забывается. Как вам кажется, книги действительно влияют на людей?
ВХ: Конечно, влияет.
Актуальные видео о науке во время войны, интервью, подкасты и стримы со знаменитыми учёными — на YouTube-канале T-invariant. Станьте нашим подписчиком!
T-i: Тогда почему мы продолжаем совершать одни и те же ошибки?
ВХ: Потому что все происходит очень медленно. Как сказал когда-то Брюс Стерлинг, будущее уже наступило, просто оно неравномерно распределено. Не бывает так, что мы выпускаем хорошую книгу, все ее читают — и мир становится лучше. Так это не работает. Пару лет назад я был на встрече русскоязычной академической диаспоры. Туда пришла бывший замдиректора Института «Открытое общество», работавшая еще в 1990-е годы. И я снова подумал о том, какое огромное дело тогда делал этот фонд. Например, существовал список книг, на перевод и издание которых можно было получить грант. Многие из этих книг были опубликованы. И практически все люди, собравшиеся на той встрече, эти книги читали. Вот так влияние книг и работает. Не стоит переоценивать их воздействие. Но и недооценивать тоже не стоит. Возможно, научные и научно-популярные книги не так эффективны, как пропаганда. Но они работают.
T-i: Почему же пропаганда оказывается эффективнее?
ВХ: В том числе потому, что люди мало читают.
Чтение помогает человеку выстраивать сложную картину мира. Она не обязательно будет правильной — плохих и глупых книг тоже хватает. Само по себе чтение никого автоматически лучше не делает. Но мир в голове становится сложнее. И речь не обязательно о научной литературе. Человек, который всю жизнь читает Диккенса, тоже получает очень сложное представление о человеческих отношениях, судьбах, мотивах и поступках людей.
Проблема в том, что книги читают далеко не все. А пропаганда предлагает простые объяснения сложных явлений. Именно поэтому она часто оказывается более убедительной. Другое дело, что такая картина мира начинает разрушаться, когда сталкивается с реальностью. Когда возникают вопросы, на которые внутри этой системы нет ответа. Например, если на заправках вдруг нет бензина, никто не объясняет это ударами по нефтеперерабатывающим заводам. И тогда человеку приходится искать другие объяснения происходящему.
T-i: Значит ли это, что вы надеетесь: холодильник все-таки победит телевизор?
ВХ: В каком-то смысле да. Вспомним пирамиду Маслоу: человеку нужно есть, пить, одеваться, иметь крышу над головой. Когда на этом уровне возникают проблемы, ко всему остальному он начинает относиться более критично.
T-i: Но люди, особенно молодежь, читают все меньше?
ВХ: Вам так кажется? Я бы не согласился. Дети действительно стали меньше читать для удовольствия. А вот молодежь, если говорить о людях 20–30 лет, как раз читает довольно много. Другое дело, что книги стали частью экономики внимания. С появлением интернета и цифровых технологий они оказались в одном ряду с кино, музыкой, социальными сетями, новостными сайтами и множеством других способов потребления контента. И положение книг в этой конкуренции не самое выгодное: читать роман сложнее, чем смотреть сериал. Это требует больше времени и интеллектуальных усилий. На хороший роман уйдет 10–15 часов. За это же время можно посмотреть два сезона сериала, а если сериал британский — то и все четыре.
С другой стороны, лет семь назад неожиданно выяснилось, что аудиокниги прекрасно конкурируют со всеми остальными форматами. Их можно слушать во время пробежки, прогулки с собакой, уборки или поездки на работу. В результате мировая книжная индустрия, включая российскую, переживает настоящий бум аудиокниг. Сейчас этот рынок растет уже не так стремительно, как раньше, но по-прежнему обеспечивает значительную часть цифровых продаж. В США продажи аудиокниг уже превысили продажи электронных текстовых книг. В России аудиокниги, насколько я помню, составляют около 40% цифрового рынка.
Конечно, проще смотреть короткие ролики в TikTok или листать Reels. Но это проблема не только детей. Взрослые занимаются ровно тем же самым. Не уверен, что здесь вообще есть серьезная возрастная зависимость.
T-i: А что происходит с бумажными книгами? За счет чего они продолжают существовать?
ВХ: С ними все хорошо. Бумажная книга остается идеальным носителем для многих типов информации. Когда мы говорим о книгоиздании, мы часто слишком обобщаем. На самом деле существует огромное количество совершенно разных книг. Они создаются по-разному, для разной аудитории, по-разному производятся и распространяются. Между издателем детской книги и издателем монографии по квантовой физике почти нет ничего общего, кроме того, что оба занимаются книгами.
Бумажная книга остается очень удобным и привлекательным объектом. Ее приятно держать в руках. Она может быть прекрасно сделана. И, что любопытно, именно на фоне цифровизации спрос на красивые, качественно оформленные книги только растет. Более того, для многих молодых людей бумажная книга стала способом отвлечься от телефона. И одновременно — способом показать окружающим, что они проводят время не бессмысленно, а читают роман или научно-популярную книгу.
На последней Франкфуртской книжной ярмарке я с удовольствием обнаружил огромный зал, полностью посвященный Young Adult-фэнтези — литературе для молодых взрослых. Там стояли очереди из сотен людей за автографами авторов. Сами книги, может быть, и не вершина полиграфического искусства, но очень близки к этому. Они сделаны с любовью, вниманием и заботой о читателе. Такие книги хочется держать в руках, фотографировать и показывать другим. И мне кажется, что это одно из доказательств того, что бумажная книга по-прежнему жива и популярна. Конечно, книгоиздание меняется.
T-i: Какие изменения вы видите?
ВХ: Например, рост самиздата. Радикально меняется сама функция издателя: многие задачи, которые раньше были привязаны именно к издательству, сегодня могут выполняться и без него. Появились электронные книги, и это уже существенная часть современного книжного рынка. Я хорошо помню выставку BookExpo America 2012 года. Тогда американские издатели всерьез опасались, что электронные книги «сожрут» бумажные. При этом они с удивлением наблюдали рост продаж бумажных изданий и с тревогой ждали момента, когда этот рост остановится. За последующие десять-пятнадцать лет ситуация стабилизировалась. Выяснилось, что электронные и бумажные книги прекрасно сосуществуют. Исчезать начал другой сегмент — карманные издания для массового рынка: дешевые карманные издания в мягкой обложке на газетной бумаге. Когда-то именно с таких книг началась история издательства Penguin.
Главным преимуществом масс-маркета была дешевизна. Читатель мог практически не раздумывать о покупке: за пять-шесть долларов получить легкое удовольствие, быстро прочитать книгу и так же быстро о ней забыть. Сегодня этим же свойством обладают электронные книги. Поэтому целые жанры постепенно уходят в цифру. Например, огромная часть любовных романов сегодня существует именно в электронном формате. Такие книги редко перечитывают: их читают один раз, и на этом взаимодействие заканчивается. Хотя, конечно, есть коллекционеры, которые до сих пор собирают целые шкафы романов, например, издательства Harlequin.
Революция произошла и в типографском деле. Я имею в виду печать по требованию и существенное удешевление малых тиражей. Особенно сильно это повлияло на академическое книгоиздание. Большинство американских университетских издательств практически полностью перешли на печать по требованию. Сегодня никто не печатает большие тиражи научных монографий: аудитория у них слишком небольшая, а традиционная печать обходится дорого. Печать по требованию оказалась очень удачным решением.
T-i: В киноиндустрии пиратство сегодня фактически узаконено. А как обстоят дела с пиратством в книгоиздании?
ВХ: Традиционные издатели, конечно, стараются соблюдать авторские права. Они понимают, что рано или поздно нынешняя ситуация закончится и правовая система снова будет работать в полном объеме. Но при этом пиратское книгоиздание существует давно. Просто оно остается нишевым явлением. Если зайти, например, на «Авито», можно найти пиратские переводы и издания многих авторов, включая Стивена Кинга (после начала полномасштабной войны он отказался заключать новые контракты с российскими издательствами. — T-i). Издатели ничего не могут с этим сделать, поскольку не представляют интересы автора. Сам автор тоже не может бороться с нарушениями, находясь в Америке. И касается это не только Кинга. Подобная ситуация существует и в нишевой научной фантастике, и во многих других сегментах. Во многом эта история связана не с войной, санкциями или политикой, а с тем, что авторское право далеко не всегда эффективно отвечает на реальные потребности читателей.
T-i: Как вам кажется, какие книги сегодня выгодно издавать? Существует ли какой-то беспроигрышный вариант?
ВХ: Не знаю. Я занимаюсь книгами, которые считаю нужными. Возможно, для не очень большой аудитории. Если бы я знал рецепт будущего бестселлера, то, наверное, давно владел процветающим издательством. На самом деле такого рецепта не существует. Есть множество книг о том, как написать бестселлер, но все это, конечно, неправда. История книгоиздания знает огромное количество случаев, когда издатели ошибались. Вспомните хотя бы Марселя Пруста. Первый том «В поисках утраченного времени» ему пришлось издавать за собственный счет после отказов издателей. Сегодня в это трудно поверить.
T-i: Известно, что вы будете участвовать в Пражской книжной башне. Как именно?
ВХ: Мы еще до конца не определились, но очень надеюсь, что получится сделать презентацию наших книг, прежде всего — «Основного закона» Елены Лукьяновой.
T-i: Есть ли книга, изданием которой вы особенно гордитесь?
ВХ: Таких книг немало. Ну, например, «Капитализм и шизофрения» Жиля Делеза и Феликса Гваттари — одна из важнейших философских книг XX века. «Монтайю» Ле Руа Ладюри, одна из ключевых книг исторической школы Анналов. «Критика цинического разума» Слотердайка — очень актуальная книга, мне кажется.