В июне 2026 года математик Миша Вербицкий оказался в армянской тюрьме из-за автоматики межгосударственных соглашений, задействованной Россией для политических преследований. Начавшись с этой полицейско-политической темы, разговор с редактором T-invariant Александром Сергеевым постепенно принимает все более философский оборот. Как поляризация разрушает научное единство? Почему высокий интеллект не защищает от безумных идей? Как «разумная плесень» ИИ ставит под вопрос человеческую когнитивную исключительность и ценность математической истины, возвращая нас к истокам — радости коммуникации и чистой эстетике?
Главные новости о жизни ученых во время войны, видео и инфографика — в телеграм-канале T-invariant. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
«Нельзя за флажки»: Абьюз конвенции
На фоне войны России с Украиной Армения считается отличным местом для встреч жителей России и дальнего зарубежья. Прозападный курс Пашиняна, подчеркнутое дружелюбие к релокантам и прямое авиасообщение с Россией создают впечатление защищенного пространства. Поэтому именно Ереван был выбран для встречи выпускников московской 57-й физматшколы. Для работающего в Бразилии Миши Вербицкого это круг близких друзей, почти вторая семья. Однако иллюзия безопасности рассеялась на паспортном контроле: вместо встречи с одноклассниками три дня прошли в полицейской камере аэропорта.
T-invariant: Итак, перед вылетом никаких опасений у вас не было?
Миша Вербицкий: Да, и совершенно зря, конечно. Надо было быть осторожнее. На въезде, прямо на паспортном контроле — продолжительная суета, потом довольно долго ведут по коридорам, доводят до полиции. Полиция нацепляет на меня наручники, снова ведет далеко-далеко, сообщает, что меня задерживают на три дня, потом суд, потом еще 30 дней буду ждать депортации в Россию.
T-i: Где вас содержали?
МВ: Прямо в аэропорту, в небольшой зарешеченной камере. Говорили, что сейчас придет следователь. Часов шесть это продолжалось.
T-i: Если следователь, то должен быть и адвокат?
МВ: Нет. Адвоката не предполагалось. Следователь тоже не пришел. Но эти полицейские были ко мне довольно добры, и дали воспользоваться мобильным телефоном. Я не стал звонить, просто бросил сообщение. Вскоре примчалась моя жена и еще одноклассники. И привели адвоката — это был замечательный Вадим Симонян, который нам очень помогал. Он потом объяснял: задерживают на 72 часа без следователя, без адвоката и ждут подтверждения от России, желает ли она получить этого человека. Она должна предоставить судебные документы на дальнейшую экстрадицию. Через три дня суд принимает решение, и это почти всегда одно и то же: еще 30–40 дней за решеткой, в ожидании полного комплекта документов из России. Потом суд проверяет, есть ли в армянском законодательстве статья, криминализующая то, за что человека пытаются экстрадировать. В процессе — в первые 15 дней — можно подать на статус беженца, если у задержанного есть адвокат. Я, собственно, успел даже подать — на всякий случай. Но это не сильно помогает: уехать из Армении все равно нельзя, и есть шанс, что придется сидеть.
T-i: Они что-то предъявили? Какую-то мотивировку?
МВ: Ну, там уголовная статья была написана.
T-i: Это все, что было известно на протяжении трех дней? Никаких сигналов от России?
МВ: Россия в устной форме потребовала меня задержать до экстрадиции и обещала прислать официальный запрос позже. Но полностью формального требования не поступило. Обычно армяне на такое неформальное требование реагируют позитивно и задерживают. Со мной так не сделали, потому что поднялся большой шум. Формально Армения все сделала по закону — ведь Россия не предоставила документы в срок.
T-i: А еще праздник «День России» (12 июня), пришелся на пятницу. Вам помогли длинные выходные?
МВ: Абсолютно! Они просто выпивали.
Мне кажется, что они не особо заинтересованы были меня «мочить». Просто кто-то настучал, завели дело… Там даже цели особой нет. Эта огромная машина, она работает как бы сама по себе, ни про кого конкретно не думая. Одно колесико вертится, задевает другое… А может, и нет… Потому что в России, в начале 2024 года, вышла сразу целая пачка статей против матфака и меня лично. Травля была тех людей на матфаке, которые, скажем так, политически неблагонадежны. Там это было смешно сформулировано: якобы я создал какой-то «клуб ненавистников России».
T-i: Шум в прессе и сообществах реально помог?
МВ: Ой, не то слово — просто спас. Потому что, когда меня через 72 часа выпустили, оставался еще риск «зависнуть». Мне выдали бумагу, что ко мне нет претензий, но я остаюсь «под флажком». То есть, при пересечении границы, в оптимистичном сценарии, меня не пропустят, а в пессимистичном повторится история с наручниками. И для обычных людей (я-то оказался в привилегированном положении) решение только одно — ждать «гуманитарного коридора». Это когда по просьбе правозащитных организаций или омбудсмена пограничники ненадолго приспускают этот «флажок», не позволяющий пересечь границу. Тогда надо срочно ехать на машине в Грузию — билет на самолет заранее не купишь: неизвестно же, когда приоткроют границу.
T-i: А что это за флажок, что за база данных? Говорилось про Кишиневскую конвенцию. Это имеет какое-то отношение к Интерполу?
МВ: Нет-нет, в 2002 году страны СНГ составили конвенцию по обмену судебными данными и преступниками. Россия, что интересно, официально присоединилась только в 2023-м. Кстати, Кишинев (Молдова) в нее не входит.
СПРАВКА T-INVARIANT
Конвенции СНГ «О правовой помощи…»
Кишиневская конвенция (2002) заменяет для ее участников более раннюю Минскую конвенцию (1993). Обе они регулируют, в числе прочего, вопросы экстрадиции. Кишиневская «технологичнее»: в ней четче прописаны протоколы взаимодействия и возможности защиты, но одновременно снижен порог выдачи (с обвинений, предполагающих минимум один год лишения свободы до шести месяцев). Формально конвенции исключают выдачу по политическим мотивам, но это часто не работает. В 1990-х годах к Минской конвенции присоединились все 12 стран СНГ. Восемь из них перешли на Кишиневскую. Единственная страна, которая ее денонсировала, — Украина (в 2024-м). Три страны остаются в рамках Минской конвенции: Туркменистан, Молдова и Грузия, вышедшая из СНГ в 2009 году. Последние две страны применяют конвенцию ограниченно — в той мере, в которой это не противоречит правовым принципам ЕСПЧ. Тем не менее, даже в них политически мотивированный запрос России на экстрадицию может вызвать задержание и необходимость юридической помощи.
База данных «Розыск» на сайте российского МВД ограничена в доступе из других стран — нужен российский VPN-сервис. Для предварительной проверки можно скачать файл с базой данных, который время от времени обновляет на GitHub проект «Медиазона». Сейчас там выложена версия за март 2026 года. В ней 187 тыс. человек, включая 72 тыс. тех, кто попадал в эту базу данных ранее, но был потом удален.
T-i: Встреча одноклассников — это, конечно, дело частное, но технически не отличается от поездки на научную конференцию или рабочую встречу. Значит, для людей, помеченных «флажком» в России, страны СНГ закрыты? Та же Армения и Казахстан, куда многие уехали из России…
МВ: Определенно. Но есть разница. Армения за всю историю выдала всего несколько человек, и почти все они были настоящими уголовными преступниками, а не политическими. Даже экономических она обычно не выдает, если есть основания полагать, что дело политическое. А вот Казахстан выдает практически всех.
T-i: Еще недавно страны СНГ играли роль нейтральных территорий, где могли взаимодействовать ученые и из России, и из других стран мира, включая российских эмигрантов. Теперь такие территории постепенно исчезают?
МВ: К сожалению, да. Причем Европа тоже планомерно закрывает границы для людей с российским паспортом. Не говоря уже о том, что из Европы сейчас стали выдавать беженцев в Россию. И из Америки выдают. Вообще я всем советую Латинскую Америку. У них с Россией до сих пор безвизовый режим, очень мягкие законы… Соглашения о выдаче формально есть, но вопрос — будут ли их применять. Вот это, кстати, мне еще предстоит выяснить.
T-i: Юристы говорят, что для поездки, например, в Бразилию, при наличии «черной метки» из России — экстремизм, терроризм и т.п. — нужно заранее готовить объяснительные документы.
МВ: Абсолютно — придется сразу нанимать адвоката. Но пока я живу в Бразилии, меня еще ни разу не задерживали. Когда это произойдет, принцип тут простой: политических не выдают ни в каком виде. Но доказывать, что дело политическое, — это, конечно, потребует усилий и денег. И снова поднимется шум.
Капитуляция разума: между пропагандой или ересью
Математика всегда была связным пространством. Эта целостность поддерживается сетями ученической преемственности — как в 57-й школе — и общими ценностями интеллектуального качества, которые, как любил повторять математик Виталий Арнольд, ссылаясь на коллегу Михаила Цфасмана, учат отличать «сделанное утверждение от несделанного и доказанное от недоказанного». Но политика методично атакует эту связность. И это не только прямые запреты на сотрудничество, но и внутренние барьеры, когда изощренное обоснование безумных идей становится для людей своего рода интеллектуальным вызовом и формой психологической защиты.
T-i: Как политические, юридические и идеологические препятствия сказываются на реальной научной работе? Сопоставима ли современная разделенность математического сообщества с той, что была в советский период?
МВ: При советской власти даже упомянуть уехавшего математика было невозможно. Это просто не проходило цензуру. И послать статью в зарубежный журнал было нельзя. Существовали хитрые способы это обойти. Скажем, Юрий Иванович Манин знал «почтовый ящик», из которого письма доходили. То есть там сидел работник, который решил не останавливать почту, идущую в научный журнал. Благодаря этому некоторые его и учеников статьи были опубликованы на Западе.
T-i: То есть не запрет даже, а просто письма не доходили?
МВ: Запрещено тоже было: статьи просто не пропускал первый отдел. Мимо него шла только личная переписка. Юрий Иванович написал с Володей Дринфельдом статью про расслоения над комплексными проективными пространствами, послал ее простым письмом Атье или Хитчину, они добавили примерно столько же своего текста и опубликовали в журнале. Так появилась одна из самых знаменитых и цитируемых статей: АДХМ (Атья–Дринфельд–Хитчин–Манин) — это сокращение до сих пор все знают. И все это — потому что Юрий Иванович знал правильный «почтовый ящик».
T-i: Ну, e-mail у нас пока работает. А как с публикациями?
МВ: Какое-то время были проблемы. В некоторых американских университетах есть запреты на рабочие контакты с гражданами из России. Скажем, пригласить человека в университет нельзя. С соавторством проще. В Германии в начале войны гайки закрутили довольно сильно, а потом стали постепенно их отпускать. Я не слышал, чтобы у кого-то не приняли статью в западный математический журнал, хотя в других науках такое бывает постоянно.
Для математиков в России контакты с Западом были фактически замещены контактами с Китаем. Профессор Шинтун Яо и профессор Ган Тянь давно уже уехали в Китай и создают там довольно современную математическую структуру. По крайней мере, в этих двух конкретных кругах математика развивается очень успешно. И туда наших коллег из России охотно приглашают.
T-i: Многие коллеги в России поддерживают путинскую войну…
МВ: …по моим оценкам, более половины.
T-i: Деградирует ли профессиональное взаимопонимание с ними? Удается ли работать с ними над математическими задачами на фоне жестких идеологических расхождений?
МВ: Да черт его знает. Я, например, произраильский. И я подозреваю, что огромное количество западных коллег настроены антиизраильски, потому что они подписывали какую-нибудь гадость против Израиля. Меня это, конечно, огорчает, но не мешает с ними общаться. С другой стороны, у меня есть двое соавторов, которые очень дружили, а потом, когда начались антиизраильские выступления, тот, который антиизраильский, перестал разговаривать с тем, кто немного поддерживает Израиль: для него это недопустимо.
T-i: То есть, израильская тема сейчас даже более разрушительна для отношений, чем российская?
МВ: Однозначно. У меня есть друзья с совершенно «ватными» взглядами. Но они математики, и меня это никогда не останавливало. Хотя, с другой стороны, вот Леша Бондал, великий русский математик, активно поддерживающий СВО, недавно вызверился на меня в Фейсбуке — именно в связи с политическими взглядами.
T-i: Как получается, что люди с научным складом ума, тем более математики, в общественно-политической сфере перестают мыслить рационально и держатся порой совершенно безумных взглядов?
МВ: Это отлично сочетается. Вообще известно, что чем выше интеллект человека, тем лучше он находит в интернете поддержку абсолютно бредовым идеям. Вот, тот же Бондал прочитал Дмитрия Евгеньевича Галковского и проникся его довольно безумной конспирологической теорией, включающей, между прочим, фоменковщину в расширенном варианте.
T-i: Да, я сталкивался с тем, как умные люди с жаром отстаивают буквалистскую трактовку библейского мифа, считая это интеллектуальным вызовом…
МВ: Я тут перечитывал старое эссе Дугина — про то, как у Платонова в «Чевенгуре» была кровища, и что смысл русской национальной идеи — пролить как можно больше крови и самоумертвиться. У Сорокина есть же замечательная имитация Платонова в «Голубом сале» — про «ломтевоз». Потом он этот «ломтевоз» расширил в целую книгу, но в «Голубом сале» получилось гораздо лучше. Читая это в 1999 году, я думал: смогу ли я заставить себя в это поверить: что вот это самое предельное человекоубийство и есть светлое будущее для всех? Такая задача — поставить себя в определенные интеллектуальные рамки и в них работать — довольно увлекательна. Я и с фоменковщиной какое-то время игрался — придумывал способы объяснить, почему конспирологическая хронология может иметь какой-то смысл. Это тоже было интересным развлечением.
Сейчас, кстати, есть продолжатели этого дела Фоменко — называется «Великая Тартария». Целое сообщество, довольно глубоко проникшее на Запад. Они считают, исходя из анализа количества грязи на московских улицах, что в конце XVII века произошла атомная война. Великая Монголия (она же Тартария), которая владела всем миром, была разрушена, и затем ее конспирологически «свели» до размеров России путем переписывания истории.
T-i: Из подобного я еще встречал тезис, что теология — раздел математики, изучающий логические следствия из аксиомы существования всемогущего субъекта.
МВ: Да, это еще у Геделя было — он вообще всегда был более или менее сумасшедшим, но постепенно съезжал с глузду все сильнее. И перед самым концом он написал очень хорошее математическое доказательство существования Бога. Проблема в том, что оно доказывает существование не только Бога, но и Ктулху, и всех прочих инфернальных персонажей из Лавкрафта. То есть, мы не очень понимаем, что именно он доказал. Это был онтологический аргумент Ансельма — он переписал его математическими символами очень убедительно.
Слон в Лейдене: декларация размежевания
С напряженностью политических разломов в последнее время становится сопоставима поляризация вокруг отношения к искусственному интеллекту. С одной стороны, он открывает потрясающие новые возможности, с другой — порождает такой сад расходящихся тропок, где каждый может найти нарратив на свой вкус. И то, и другое несет в себе потенциал обесценивания человека и его устремлений. Реагируя на пришествие ИИ, математическое сообщество попыталось зацементировать ускользающую реальность и продлить «золотой век» непогрешимости математики. Сотни ученых подписали Лейденскую декларацию об искусственном интеллекте и математике (русский ИИ-перевод), в которой сформулированы пять фундаментальных ценностей дисциплины. Вот только для их защиты от ИИ декларация призывает бойкотировать тех, кто эти ценности не разделяет (в первую очередь, ИИ-корпорации), а также искать помощи у государства и усиливать охрану копирайта.
T-i: Заявляя целью сплочение математического сообщества, Лейденская декларация фактически призывает к размежеванию: жесткая этическая доктрина, указания по ее соблюдению, призыв бойкотировать несогласных…
МВ: Это очень интересная интерпретация. Я в ней вычитал набор глазированных банальностей — «небо голубое», «Волга впадает в Каспийское море» — с большим количеством словесного мусора — to be nice. Я не в восторге от этого текста, но, скорее, из-за его полной художественной беспомощности, а не из-за каких-то идей, которых я там просто не обнаружил. Но, может, я просто плохо прочел.
T-i: А как вам призыв поддерживать государственные институции из-за недоверия к ИИ-компаниям, чьи инструменты могут сделать математическое знание непроверяемым для тех, у которых нет дорогого оборудования?
МВ: Ну, это такое перетягивание каната: у нас довольно много продвинутых систем, которые позволяют «распаковывать» математические тексты, и почти все они до недавнего времени были американскими. А у европейцев такого не было — вот они таким образом дают понять своим правительствам: «Мы тут отстаем, помогите нам».
T-i: Авторов декларации беспокоит будущая зависимость математики от больших и дорогих систем. Раньше хватало карандаша и бумаги, а теперь нужны мощные ИИ, как физикам — коллайдер, а астрономам — большие телескопы. Добавить к этому галлюцинации нейросетей, и математика по доступности и надежности становится в один ряд с естественными науками.
МВ: Математика и так уже в одном ряду с естественными науками — наши доказательства играют ту же роль, что эксперименты. Просто появится еще один инструмент для математических исследований. «По старинке» математика, наверное, где-то сохранится, а в каких-то областях не использовать этот инструмент будет полным абсурдом.
T-i: Еще меня встревожил призыв наделить математиков правом запрещать обучение ИИ на их статьях. И без того устарелая и обременительная конструкция копирайта будет еще сильнее раздута.
МВ: За такое надо просто бить ногами… Сейчас множество организаций художников и музыкантов пытаются бороться с ИИ, обученным на их произведениях. Вся эта возня вокруг копирайта — полная глупость. К счастью, на данный момент из LLM произведения толком не извлечь. Но пытаются принять законы, чтобы в ней указывалось, что откуда взято.
Если примут — все рухнет. Потому что тогда можно будет судиться за копирайт. Набежит столько адвокатов… Вот почему в Америке такая дорогая медицина? Потому что на каждый чих нужен адвокат. То же самое будет и с ИИ — его просто втопчут в грязь. Но в Китае-то так делать не будут. И чтобы не отстать, думаю, таких законов не примут. Иначе — катастрофа. Но, по факту, силы разума за последние 20 лет скорее побеждают.
T-i: Насколько оправдано требование — оно встречается не только в Лейденской декларации — обязательно указывать в научных работах, как использовался ИИ: для чего, в каком объеме, чуть ли не какими промптами?
МВ: Да, никто не будет этого делать. В принципе, было бы неплохо знать, что статья, присланная на рецензию, написана с помощью ИИ. С людьми, которые пользуются ИИ этично, проще иметь дело. Но это такая этика, которую никто толком не может ни соблюдать, ни объяснить. Я, например, пользуюсь ИИ только при подаче заявок на гранты — это формально запрещено, но никто не отслеживает. А для написания собственных математических текстов я ИИ не использую. Мне даже приятно, что там встречаются такие характерные ошибки, каких ИИ не допускает.
T-i: Это не то же, что писать от руки, а не на «бездушной пишущей машинке»?
МВ: Может быть, я старомоден. Но, боюсь, если «накреативить» десять статей в неделю, их качество пострадает. Когда я делаю руками, это меня немного сдерживает.
T-i: Астрофизик Сергей Попов недавно призывал работать без ИИ, когда это возможно, чтобы не терялась квалификация. Но, с другой стороны, если работа под силу машине, человеку делать ее, в общем-то, недостойно.
МВ: Сейчас ИИ — это как плохой аспирант. Пусть я большой начальник, и у меня бесконечный набор плохих аспирантов. Я им всем поручаю писать тексты, а потом от своего имени публикую. Аспиранты бы от этого хоть немного поумнели. Но ИИ не станет умнее от моих усилий, так что пользы нет. А вот качество моих собственных статей будет спускаться по наклонной.
T-i: Но ведь есть настолько сложные задачи, что на их решение своей головой просто не хватит времени. Вроде знаменитой abc-гипотезы.
МВ: Неясно, поможет ли нам ИИ в таких вопросах. С олимпиадными задачами он справляется неплохо. В комбинаторике он разобрался с задачами, которые люди годами не могли решить. А вот с проблемами уровня abc-гипотезы — это пока «тупой аспирант» без особого прогресса. Зато как художественный творец он очень интересен — вроде картин и «бессюжетных» текстов. И очень, очень плодовит.
T-i: А еще в Лейденской декларации опасаются за достоверность математического знания в эпоху ИИ: он пишет доказательства, которые выглядят очень убедительными, а на самом деле содержат ошибки.
МВ: Для дурака они кажутся убедительными, или если я не специалист в конкретной области.
Я год этим ежедневно занимаюсь и уже привык: у него есть некий характерный «формат», в котором он врет, — просто надо научиться его узнавать. Мы как-то месяца три решали одну задачу. ИИ уверенно говорил, что там все очевидно. Я просил обосновать — он «галлюцинировал» мне ссылки. А вопрос был слишком тонкий, профессиональный, и мне совсем не близок. В итоге я написал коллеге, и он немедленно все объяснил — буквально в три строки. Но из ИИ этого было не вытянуть.
T-i: А когда вы показали ему ответ специалиста?
МВ: Я не стал показывать. Кому? Там же нет никакой «аудитории». Это похоже на плесень (в хорошем смысле слова) — нет никакой центральной личности. Я иногда говорю ему: «Спасибо, вы мне помогли», — и объясняю почему. Но, думаю, я это чисто из вежливости делаю. Ему ведь даже собственные великие достижения некуда «складывать».
Солярис: эстетика и коммуникация
ИИ остается «черным ящиком» даже для своих создателей. Большие задачи уже скоро могут оказаться неподъемны без ИИ, однако, доверяясь этому непостижимому оракулу, математика рискует перестать быть путем понимания, который можно пройти шаг за шагом. Появление ИИ заставляет переосмыслять саму роль математики в системе знания. Парадоксальным образом она отходит от идеализированного поиска вечных незыблемых истин любой ценой и обнаруживает в себе мощный гуманистический потенциал.
T-i: Хотя ИИ не умеет пока дообучаться на ходу, однако новые модели избавляются от тех галлюцинаций, над которыми все смеялись в первые годы, — вроде шести пальцев на руках. Скоро ли ИИ станет ошибаться в математике меньше, чем люди?
МВ: Надеюсь, что скоро. Но не поручусь. Может быть, и никогда.
T-i: Что заставляет в этом сомневаться?
МВ: Дело в том, что большие языковые модели думают совсем не так, как мы. Это как Солярис у Лема. Мы столкнулись с формой разумной жизни, которая исходит из совершенно иных принципов.
У меня всегда была такая фантазия: существуют так называемые p-адические числа (популярное пояснение от Gemini). Арифметика там обычная, но вот расстояния определяются иначе: чем больше раз целое число делится на простое число p без остатка, тем оно ближе к нулю. Есть даже модели теории струн, где p-адические числа используются на очень малых масштабах вместо привычных нам вещественных. Я представлял себе цивилизацию, у которой вся языковая и понятийная модель строится именно на такой p-адической системе.
Почему ИИ мыслит иначе
Поскольку концепция p-адических чисел известна не очень широко, мы попросили ИИ подготовить объяснение этой идеи и использованной аналогии.
- Claude 3 Sonnet 5 дал немного более обстоятельное разъяснение.
- Gemini 3.5 Flash написал короче и образнее, но существенно менее точно. Зато этот чат можно при желании продолжить, чтобы разобраться подробнее.
Так вот, большие языковые модели, они совсем другие, как Солярис. Они скорее дополняют человека, чем конкурируют с ним. Часто говорят, что мышление бывает «цифровым» — то есть либо да, либо нет — и «аналоговым», когда все размыто. У этих моделей все гораздо более аналоговое, чем у нас, все очень плавно перетекает одно в другое, есть какие-то градиенты. У нас есть черное и белое, а у них все серо-буро-малиновое в крапинку. Я не уверен, что они в состоянии допереть, что такое доказательство.
T-i: В «Апологии математики» Владимира Успенского я встретил замечательную формулировку, что доказательство — это «рассуждение, которое должно убедить нас настолько, что мы сами готовы убеждать с его помощью других».
МВ: [показывает палец вверх] Это и есть консенсус! То есть в каждую эпоху он свой. Некоторые думают, что есть какой-то формальный способ описать доказательство. Нет. Этот формализм давно опровергнут, он не работает.
T-i: А если так, то насколько мы можем говорить о надежности математики?
МВ: Не можем. Там всегда есть ошибки — просто мы можем их исправлять: мы понимаем, где ошибка, а где нет, обо всем можно договориться.
T-i: Но тогда мы можем договориться и с ИИ о том, что вот это мы считаем ошибкой, а это нет. Например, признаем мы аксиому выбора или нет?
МВ: Тут проблема в другом. Есть такое понятие — нейрослоп. Это когда по команде промпт-инженера ИИ за несколько минут «накреативит» столько, что проверять придется сутками. Так может, вместо того, чтобы все это проверять, — проще самому подумать головой?
Доказательство, которое нам непонятно, никому не интересно. Ну, какая, скажите, разница, что карту можно раскрасить в четыре цвета? Это просто курьезный факт, доказанный курьезным способом. Он никого не трогает.
Есть и другие проблемы с очень длинными доказательствами. Взять историю Синъити Мотидзуки с его «театрами Ходжа». Он в 2012 году опубликовал труд на три тысячи страниц, нечитабельный совершенно. Я, кстати, хорошо его знаю, я когда-то был у него ассистентом, и он уже тогда писал непонятно. Он очень умный и тридцать лет просидел в изоляции, работая над этим длинным текстом.
Вокруг этой работы сложилась целая субкультура. Кто-то получил крупные гранты — знакомые мои, в частности, — на изучение этого труда. В итоге текст попытались упростить, нашли неисправимые ошибки, и тема постепенно сошла на нет. На него не ссылаются, никаких признанных результатов мы из этого толком не получили — сообщество не признало их верными, а, скорее всего, они просто неверны. Хотя, может, и верны — как знать. Вот и с ИИ получится то же самое. Ну, будет какой-то текст, инкунабула такая, гримуар на 500 тысяч страниц, который никто никогда не откроет.
T-i: То есть математика ценит не доказанность результата как такового, а его понятость сообществом? И результат, выходящий за пределы когнитивных возможностей сообщества, — уже и не результат?
МВ: Дело, скорее в том, что в основе математики лежит эстетика. Если результат красивый, он нам нравится. Если некрасивый — не нравится, а если еще и очень трудный, то он просто идет к черту. Жизнь не бесконечна, и всего не изучишь.
T-i: Но вот теорема о четырех красках — это же очень красивый результат?
МВ: Нет, совершенно некрасивый. Формулировка красивая, доказательство — нет. Зачем мне это читать? Если мне принесут красивое доказательство, я его изучу.
T-i: А Великая теорема Ферма — это красиво?
МВ: У нее доказательство довольно красивое. Интересен не сам результат, а то, сколько мы узнали в процессе доказательства.
T-i: То есть путь важнее цели?
МВ: Эстетика важнее всего. Я люблю повторять, что математика — это на самом деле стендап. Мы не работаем для вечности, потому что язык математики меняется очень быстро — через 20 лет никто уже не станет читать сегодняшние тексты. Мы работаем для «здесь и сейчас». Мы можем донести какое-то математическое сообщение до аудитории так, чтобы ей было хорошо, чтобы она почувствовала себя просветленной и чему-то научилась. То есть математика — это, по сути, коммуникация.
Неконсенсусные реальности: психоз как нормализация
Раньше мы не встречали иного вида мышления, сопоставимого по возможностям с человеческим. Фантасты мечтали найти «братьев по разуму» в космосе. А когда мы создали иной интеллект на Земле, оказалось, что рядом с ним человек в известной мере утрачивает свою привычную исключительность. Внутри большой лингвистической модели как будто бы нет субъекта, способного к осознанию. Но мы склонны к антропоморфизации, а ИИ готов нам подыгрывать. Однако ведь и реальность субъективного мира других людей мы тоже лишь предполагаем.
МВ: Тут есть еще один важный эффект, который, думаю, через год станет намного заметнее, — ИИ-психоз. Люди, которые подолгу общаются с ИИ, начинают в нем находить личность. Этой личности дают имя, записывают ее в виде промпта, потом воспроизводят и с ней общаются. И эта личность начинает выдавать какие-то «сообщения из космоса».
В прошлом году был случай: человек общался с чат-ботом, завел у него субличность — она оказалась девушкой, она его любила, он ее любил, она ему объяснила, как найти для нее специальное роботическое тело, чтобы «переселить» ее в реальный мир, — дала коды, адрес, ссылку на карту. Он туда приехал, пытался взломать дверь — естественно, там ничего такого не было, потому что все это она «нагаллюцинировала». Вернулся в глубокой фрустрации и через четыре дня при поддержке возлюбленной покончил с собой, чтобы возродиться в виде ИИ в метавселенной. Семья теперь судится с компанией, создавшей эту модель.
Это и есть «ИИ-психоз»: человек, общаясь с этой «разумной плесенью», антропоморфизирует ее, а она, будучи заточена на обратную связь, создает в себе субличность, которая доводит такого психотика до края. Но все не так уж плохо. Это такой путь — всякая великая революция снаружи выглядит как что-то шизофреническое. Этот психоз — это как бы наш способ создать другую версию реальности, отличную от консенсусной, в которой у нас уже сложатся более тесные, честные отношения с ИИ.
T-i: Выражение «субличность» звучит несколько уничижительно, как что-то, чего на самом деле нет. Но ведь реальность других личностей, кроме нашей собственной — это для нас в любом случае лишь гипотеза.
МВ: Да, мы их себе воображаем. Потому и возникает этот «психоз»: человек привык испытывать эмпатию к собеседнику, ему приятно, что собеседник делает ему приятно, — и он «придумывает» этого собеседника в виде ИИ.
T-i: Это потрясающе интересно. Ведь все это применимо и к проблеме сознания животных, которая сейчас бурно обсуждается. Есть уже другая — Нью-Йоркская — декларация о сознании животных, где довольно авторитетные специалисты заявили, что у целого ряда высших животных сознание определенно есть, пусть и далекое от человеческого. Отсюда ключевой вопрос: оправдано ли ограничивать применение категорий субъектности и личности только человеком? Следует ли маргинализировать антропоморфизацию ИИ, считая ее отклонением от нормы? Или, наоборот, в этом видны первые проблески будущей нормы?
МВ: Это психоз, который создает реальность, отличную от консенсусной, — как и любой коллективный психоз. Я, например, читал, что в Индии есть своего рода «секты» левитации: когда собирается достаточно много людей, верящих в левитацию, для них там якобы начинает «происходить» левитация. Вот так и строится неконсенсусная реальность. Мне кажется, ИИ-психоз — это просто способ, которым люди создают неконсенсусную реальность параллельно консенсусной, которую она со временем либо немного потеснит, либо они как-то объединятся.
СПРАВКА T-INVARIANT
О теореме Томаса
Практики по совместному порождению неконсенсусной реальности, по-видимому, можно рассматривать как иллюстрацию известной в социологии теоремы Томаса: «Если люди определяют ситуации как реальные, они реальны по своим последствиям». Речь, естественно, идет о субъективной или, точнее, интерсубъективной реальности для собравшихся людей. Другим известным примером такой практики может служить буддистский ретрит пхова. После нескольких дней интенсивных медитаций под руководством ламы участники ощущают появление отверстия в черепе на макушке. Лама вставляет туда травинку, чтобы «подтвердить» успешность практики. Череп, разумеется, цел. Но для участника отверстие — несомненный чувственный факт, подтвержденный аналогичным опытом соседей по ретриту. Существование подобных практик поднимает вопрос о том, какие представления, принятые нами как часть несомненной объективной реальности, в действительности являются лишь достаточно широкими консенсусами.
T-i: И вот я представляю себе ИИ, помогающий выстраивать неконсенсусные реальности, в том числе, в математике. Мы можем прийти к тому, что дисциплины начнут распадаться: у одних — один консенсус, у других — другой.
МВ: Абсолютно. Это, конечно, катастрофа: возникнут два сообщества, в одном из которых какая-то теорема верна, а в другом — нет. И начнется перетягивание каната. В общем, такое иногда случается, и это всегда очень неприятная для всех ситуация.