Очередные мониторинговые обзоры состояния академической свободы в России, Беларуси и Украине выпустила берлинская некоммерческая организация Science at Risk Emergency Office (далее SAR, проект немецкой НКО Akademisches Netzwerk Osteuropa). Они основаны на мониторинге инцидентов, интервью с учеными и анализе открытых источников. T-invariant сопоставляет эти отчеты между собой и с глобальным отчетом по академической свободе Free to Think (FTT) 2025, аналитический обзор которого мы публиковали в прошлом году. Новые документы SAR подробнее описывают процессы, происходящие в трех странах, пострадавших от войны и авторитаризма, и позволяют проследить механизмы деградации академической свободы.
Главные новости о жизни учёных во время войны, видео и инфографика — в телеграм-канале T-invariant. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
На фоне усиления авторитарных тенденций по всему миру, политических кризисов и внешних угроз академическая свобода подвергается систематическому давлению, что приводит к снижению интеллектуального потенциала обществ и ослаблению их устойчивости. В октябре 2025 года международная сеть Scholars at Risk (не путать с Science at Risk) выпустила глобальный отчет по мониторингу академической свободы (FTT), где данные об инцидентах в 49 странах мира сопоставлялись с динамикой индекса академической свободы (Academic Freedom index, AFi). В отчете отмечалось снижение академической свободы в большинстве регионов мира (с 2014 по 2024 год значимое падение в 36 странах, включая демократии). T-invariant выпускал аналитический обзор отчета FTT-2025, в котором выявил три паттерна деградации академической свободы.
По сравнению с FTT, в отчетах Science at Risk (SAR) детализируются механизмы деградации академической свободы в отдельных странах — России, Беларуси и Украине — причем анализ ведется на уровне отдельных составляющих композитного индекса AFi. Для каждой страны исследователи предлагают периодизацию постсоветской эпохи, показывая связь изменений отдельных компонент AFi с конкретными событиями — выборами, протестами, военными действиями.
Индекс академической свободы AFi разработан международной коллаборацией (V-Dem Institute, Global Public Policy Institute и другими). AFi принимает значения в диапазоне от 0 до 1 и складывается из следующих пяти компонент, значения которых (в диапазоне 0–4) определяются на основе экспертных оценок более 2000 ученых:
- FRT — свобода исследований и преподавания;
- IA — институциональная автономия;
- CI — целостность кампуса;
- AED — свобода обмена научными идеями;
- ACE — свобода академического и культурного выражения.
Отчеты SAR выходят ежегодно с 2023 года. В настоящем аналитическом обзоре отчетов 2025 года T-invariant показывает, как процессы в трех постсоветских странах воспроизводят выявленные ранее паттерны деградации академической свободы. Также мы уточняем некоторые данные отчетов с учетом завершения 2025 года и выдвигаем новые аналитические гипотезы, важнейшая из которых — о «заразности» несвободы, которая может передаваться, в том числе, и демократическим государствам, в результате реагирования обществ на экзистенциальные угрозы.
Паттерны деградации академической свободы
Согласно последнему отчету FTT, уровень академической свободы в этом десятилетии снижается в большинстве стран мира. Эта тенденция — следствие политической нестабильности, военных угроз и усиления авторитарных режимов. В предыдущем обзоре мы выделили три основных паттерна деградации академической свободы: постепенная эрозия под давлением авторитарной власти ( Россия, Венгрия, Индия), резкое обрушение из-за политического или военного кризиса (Афганистан, Мьянма, Беларусь), а также институциональное поражение академического сообщества при прямом столкновении с авторитарной властью (Никарагуа, Бангладеш). Новые отчеты Science at Risk по России, Беларуси и Украине позволяют углубленно рассмотреть эти паттерны, показав, как они проявляются в динамике компонентов AFi и приводят к падению стран в мировом рейтинге академической свободы.
Россия — яркий пример постепенной эрозии академической свободы на протяжении четверти века. В 1990-х годах академическая свобода в России держалась на достаточно высоком по мировым меркам уровне. Спад совпал со Второй чеченской войной и приходом к власти президента Путина. Больше всего пострадала тогда свобода слова (ACE), а также отмечалось снижение показателей автономности университетов (IA) и неприкосновенности кампусов (CI), что, по-видимому, связано с усилением мер безопасности на фоне региональной войны. Тогда же возникает долгосрочный тренд снижения свободы академических обменов и распространения знаний (AED). Только свобода исследований и преподавания (FRT) оставалась почти незатронутой, позволив появиться и укрепиться таким ярким проектам, как ВШЭ, Европейский университет и Шанинка.
Следующий заметный спад произошел в начале третьего президентства Путина после протестов из-за фальсификаций на выборах. С 2012 года усиливается тренд на замену выборных ректоров назначенными, запускается реформа Академии наук, в итоге лишившая ее самостоятельности и контроля над своими институтами, принимаются законы об «иностранных агентах» и о «нежелательных организациях». При этом важно отметить, что снижение показателей свободы выражения (ACE), а также свободы исследований и преподавания (FRT) начинается на два года раньше — еще при «либеральном» президенте Медведеве, организовавшем имиджевый научно-образовательный проект «Сколково», и на фоне набиравшего силу в России бума популяризации науки.
Третий этап деградации академической свободы сопровождал вторжение в Украину и затронул главным образом свободу слова (ACE), что в отчете SAR характеризуется как «де-факто военная цензура». Хотя как раз военные цензоры, проверяющие публикации перед их выходом, в ней не участвуют. Поэтому более точной представляется другая формулировка из отчета SAR: «полностью интегрированная система политического контроля».
За 25 лет с прихода Путина к власти (2000–2024) индекс AFi в России упал с 0,73 до 0,21, поместив страну в нижние 20% мирового рейтинга академической свободы — на одном уровне с Венесуэлой, которая, кстати, прошла за это время почти такой же трек.
Украина и Беларусь демонстрируют другой паттерн — резкое падение академической свободы в результате социальных катаклизмов. Однако между этими странами есть принципиальная разница: если белорусский кризис был полностью эндогенным, то украинский — экзогенным, вызванным российской агрессией.
Украина испытала резкий спад академической свободы дважды: после аннексии Крыма в 2014 году и с началом полномасштабного российского вторжения в 2022 году. Причем в обоих случаях больше всего страдала свобода выражения (ACE). Это связано с тем, что в условиях внешней агрессии общество консолидируется вокруг идеи национальной идентичности и разрыва любых, в том числе интеллектуальных, связей со страной-агрессором (эффект сплочения вокруг флага). То, что показатели неприкосновенности кампусов (CI) и свободы академических обменов (AED) снижались меньше и позднее, чем свобода выражения (ACE), а свобода исследований и преподавания (FRT) вовсе почти не пострадала, позволяет предположить, что в Украине власть скорее сама следовала за общественными настроениями, чем навязывала обществу ограничение свобод. Тем не менее, самоцензура — при всей понятности ее причин — точно так же, как и прямая цензура, ведет к снижению свободы слова и мысли. Это одно из прямых последствий войны.
После аннексии Крыма индекс AFi еще некоторое время продолжал медленно расти, однако с началом полномасштабной войны он за три года резко обвалился — с 0,62 до 0,28, самого низкого уровня с 1990 года. В глобальном рейтинге это опустило Украину до позиций, сопоставимых с Эфиопией. Учитывая масштаб разрушений и человеческих потерь, «существует значительный риск длительной эрозии интеллектуального потенциала Украины», если ей не будет оказана международная поддержка в восстановлении, отмечается в отчете.
В Беларуси катаклизм, который привел к разрушению академической свободы, был вызван внутренними причинами — жестким подавлением массовых протестов после фальсифицированных президентских выборов 2020 года. Как отмечается в отчете SAR, университеты, где еще оставались возможности для свободы мысли, были восприняты властями как потенциальные центры политической мобилизации. Реакция государства носила системный характер и стала точкой институционального перелома для белорусского высшего образования. В отчете SAR подчеркивается, что давление на академическое сообщество не ограничивалось точечными репрессиями, а было направлено на демонтаж университетов как автономных институтов и затронуло все уровни — от студентов до ректоров.
После подавления протестов 2020 года академическая свобода в Беларуси перестает быть «ограниченной» и становится структурно несовместимой с существующей политической системой. Такое положение дел показывает, что деградация академической свободы в Беларуси отчасти соответствует второму паттерну — поражению академического сообщества в столкновении с авторитарной властью.
Общий индекс AFi в Беларуси рухнул с 0,19 в 2019 году до 0,04 в 2024 году. В результате страна оказалась в нижней части глобального рейтинга, между Афганистаном и Никарагуа. «Академическая свобода в Беларуси не просто находится под угрозой — она систематически уничтожается», — говорится в отчете SAR.
Важно отметить, что нынешний кризис академической свободы в Беларуси не первый. Первый произошел в 1994–1996 годах, сразу после того, как Александр Лукашенко впервые вступил в должность президента. За два года он резко усилил государственный контроль над вузами и ввел жесткую цензуру, направленную как против белорусских националистов, так и против любого западного влияния. Период свободного постсоветского образования продлился в стране всего 4–5 лет.
Общие факторы уязвимости: сравнительный анализ по странам
И все же, несмотря на то, что в России, Украине и Беларуси реализуются разные паттерны разрушения академической свободы, между ними обнаруживается много общего.
Политизация университетов и идеологический контроль. Во всех трех странах университеты испытывают идеологическое давление, хотя и разной природы, что приводит к снижению таких компонентов AFi, как свобода исследований и преподавания (FRT), а также свобода академического и культурного выражения (ACE).
В России политизация проявляется в милитаризации. В 2022 году, вскоре после вторжения, 184 ректора ведущих университетов подписали обращение в поддержку «специальной военной операции». Конечно, большинство из них — это назначенные властью управленцы, а не представители академического сообщества, но именно они определяют государственную политику в вузах, которые нередко становятся центрами провоенной пропаганды. В декабре 2022 года Министерство науки и высшего образования рекомендовало включить курс «Основы военной подготовки» в учебные программы, количество вузовских центров военной подготовки выросло за время войны со 104 до 120. Также были введены идеологические курсы «Основы российской государственности» и «История России», содержащие антиукраинскую риторику.
В Беларуси важным маркером стали обязательные курсы по «идеологии белорусского государства». Система образования все больше интегрируется с российской, в том числе через единые учебники и программы, а военно-патриотическая пропаганда распространяется на весь образовательный стек — от детского сада до университета.
В Украине после аннексии Крыма стала расти самоцензура по вопросам, касающимся освещения войны, коллаборационизма и национальной идентичности. В 2025 году этот тренд был закреплен законом «Об основных принципах государственной политики национальной памяти Украинского народа». Установление единой трактовки ряда исторических событий обязательной для сфер политики, образования и публичного пространства в целом сужает поле академических дискуссий. Ярким прецедентом стал случай с историком Мартой Гавришко. После критики этнонационалистической политики она и ее семья стали получать угрозы, что привело к подрыву доверия в академическом сообществе и отъезду исследовательницы за рубеж.
Ослабление институциональной автономии (IA) на сегодня наблюдается во всех трех странах, однако динамика и механизмы этого процесса существенно различаются.
Самая тяжелая ситуация сложилась в Беларуси: уже в первые годы президентства Лукашенко (к 1996-му) уровень автономии вузов снизился по сравнению даже с поздним советским периодом. В частности, ректоры университетов стали назначаться президентом. После 2020 года был введен новый механизм контроля — должность проректора по безопасности и кадрам, представляющего силовые структуры. С 2022 года поправки в Кодекс об образовании подчинили все вузы страны — включая частные — прямому управлению Министерства образования.
В России показатель университетской автономии снижался медленнее и достиг позднесоветского уровня около 2012 года, когда по обновленному закону «Об образовании» университетские структуры стали строго унитарными: факультеты и другие подразделения были лишены статуса юридического лица. Выборы ректоров, которые еще с 2000-х шли под пристальным государственным наблюдением, с 2021 года проводятся специальными внешними комиссиями, а итоги утверждаются министерством.
Тогда же на базе крупных университетов во всех субъектах федерации стали создаваться координационные центры по противодействию экстремизму и терроризму. В них ежегодно обучают около 10 тыс. специалистов по профилактике экстремизма. За прошедшее время эта система могла подготовить около 40 тыс. человек, то есть, грубо говоря, по одному на каждые 100 студентов. (Для понимания масштаба: это больше численности внештатных осведомителей КГБ в советское время. Скажем, в 1987 году, согласно рассекреченным документам КГБ УССР, на 39 млн совершеннолетнего населения Украины приходилась 81 тыс. осведомителей — около 1 на 500 человек).
В Украине, в отличие от России и Беларуси, сохраняются полноценные выборы ректоров, а Министерство образования и науки даже приняло меры, чтобы сроки ректорских полномочий не «обнулялись» при реорганизации вузов. Снижение институциональной автономии (IA) вызвано в основном экономическими проблемами, связанными с военными расходами и обвалом курса гривны. В результате усилилась централизация управления: уменьшилась самостоятельность факультетов и заметно вырос разрыв между региональными и центральными вузами. Число государственных вузов стремительно сокращается за счет их слияния: «с 347 в 2022/2023 году примерно до 300 к 2025-му», а по прогнозу на 2038 год их число сократится до 100 вследствие демографического спада во время войны. Осторожным шагом в сторону либерализации стали пилотные программы финансовой автономии, запущенные в четырех университетах, однако об их результатах говорить пока рано.
Физические угрозы кампусам и их целостности (CI), включая слежку, рейды и разрушения, мешают ученым и студентам сосредоточиться на научной работе и открытом обсуждении идей. Вторжение в жизнь кампусов уничтожает интеллектуальную среду и подрывает академическую свободу.
Актуальные видео о науке во время войны, интервью, подкасты и стримы со знаменитыми учёными — на YouTube-канале T-invariant. Станьте нашим подписчиком!
В России контроль происходит через проректоров по безопасности и доносы, приводящие к обыскам ФСБ и конфискациям. В некоторых вузах ведут видеозапись в аудиториях для мониторинга лояльности. Были попытки запрета хранения книг иноагентов в общежитиях. А, например, в Якутске, в 2024 году оштрафовали директора библиотеки за доступность книг (предположительно, Генриха Бёлля), которые посчитали связанными с «нежелательной» организацией (Фонд им. Генриха Бёлля).
В Беларуси силовые структуры интегрируют в управление вузами: ведут слежку через камеры, проводят обыски и проверки телефонов, студентов забирают в полицию. Автономия кампусов фактически исчезла.
В Украине CI падает в первую очередь из-за бомбардировок: почти половина вузов пострадала от ударов ракетами и дронами. Согласно четвертому отчету Всемирного Банка по оценке затрат на восстановление Украины (RDNA4), выпущенному почти год назад, затраты на восстановление военного ущерба в высшем образовании составят около 3 млрд долл., а восстановление украинской исследовательской инфраструктуры потребует 15 млрд долл. (в отчете SAR в этих данных есть неточности).
Ситуация усугубляется эвакуацией: из более чем двух тысяч опрошенных украинских ученых 37% сменили место жительства за время войны, из них более половины — дважды. Это привело к обвалу показателя CI, особенно после 2024 года.
Академическая свобода страдает независимо от причин нарушения целостности кампусов. Обычно упрек адресуют власти, однако в случае вторжения ответственность ложится на агрессора. Поэтому в условиях войны AFi отчасти перестает быть индикатором качества внутренней политики.
Ограничения академической мобильности (AED) также усиливаются во всех трех странах, но в России и Беларуси, — в первую очередь из-за международных санкций, а в Украине — из-за мобилизационных ограничений.
Россия была исключена из ряда международных научных коллабораций (таких как ЦЕРН), вышла из Европейского пространства высшего образования (Болонского процесса), перестала ориентироваться на международные базы данных научных публикаций Scopus и Web of Science. Около 50 стран объявлены в России недружественными, и для научного сотрудничества с ними требуется одобрение специальной правительственной комиссии. А с 2025 года закон требует отчитываться перед ФСБ обо всех иностранных участниках исследовательских проектов.
Беларусь, которая в 2018 году со второй попытки присоединилась к Болонскому процессу, в 2022 году была исключена из него. Развивается только сотрудничество с Россией (число стипендий белорусам на обучение в РФ выросло с 2018 по 2023 год в 18 раз и достигло 1300 в год) и Китаем, с которым запущено 10 новых совместных программ.
В Украине ограничение на выезд мужчин, введенное в 2022 году, привело к тому, что менее 20% ученых имеют возможность лично участвовать в международных мероприятиях. Согласно опросу, результаты которого приведены в отчете SAR, при этом также возникла сильная гендерная асимметрия: три четверти участников такой мобильности — женщины.
«Утечка мозгов» становится оборотной стороной всех этих процессов. Многие ученые и студенты предпочитают покинуть страны, где происходят социальные катаклизмы.
В Украине согласно уже упомянутому опросу, около 20% академического персонала покинули либо страну, либо научную деятельность. А число обучающихся за рубежом украинских студентов выросло с 75 тыс. в 2021/2022 году до 109 тыс. в 2023-м и 115 тыс. в 2024-м. Вместе с тем отсутствует разбор того, откуда именно берется этот прирост. Возможно, он объясняется не столько студентами, прибывшими из Украины, сколько беженцами-школьниками, которые, окончив школу, поступают в университеты (в отчете со ссылкой на МОН Украины говорится, что за рубежом в 2025 году обучалось 345 тыс. школьников, но встречаются и более высокие оценки).
Для России в отчете приводится оценка уехавших за 2022–2023 годы, сделанная по изменениям аффилиаций в публикациях, — не менее 2500 человек. Это оценка снизу и только за два года после вторжения. Отталкиваясь от этой цифры, общие потери научного персонала в России за время полномасштабной войны можно оценить примерно в 2%. Причем уезжают, как правило, более сильные специалисты.
По Беларуси количественных оценок «беспрецедентной волны» академической эмиграции в отчете не приводится, но говорится, что она исчисляется тысячами, и только НКО Science at Risk финансово поддержала свыше 560 покидающих страну ученых и студентов.
Ограничение свободы мысли и слова неизбежно возникает и в авторитарных странах — по воле сверху, — и в демократиях, находящихся в состоянии войны, — через самоцензуру, идущую от самих граждан.
В России за годы правления Путина выстроена эшелонированная система насаждения и охраны военно-политического нарратива. В числе прочего она включает:
- прямые запреты на высказывания («фейки», дискредитация армии, оправдание нацизма/терроризма, искажение роли СССР, пропаганда ЛГБТ);
- внесудебные блокировки сайтов и запрет на поиск запрещенной информации;
- поражение в правах ряда категорий лиц (иноагенты, нежелательные организации, внесенные в реестр экстремистов и террористов);
- преследования за выражение «неправильного» отношения к этим группам;
- политически мотивированные репрессии — от обысков, увольнений и административного давления до фабрикации уголовных дел о госизмене с закрытыми процессами и приговорами до 20 лет и более.
Оценить масштаб репрессий достаточно сложно из-за разрозненности информации. ОВД-Инфо и «Медиазона» сообщали, что в 2022–2023 годах за антивоенную позицию около 8,5 тыс. человек преследовались в административном порядке, более 800 — в уголовном и еще свыше 500 — в дисциплинарном. Если соотнести эти данные с численностью совершеннолетнего населения, получится около 43 человек на миллион в год.
Труднее получить данные о преследовании членов научного сообщества. В отчете SAR собраны данные ОВД-Инфо, «Молнии», «Грозы», «Новой газеты» и «Хроник преследования ученых» T-invariant. Согласно обновленным в декабре данным T-invariant, за 2023–2025 годы в картотеку были внесены 98 человек. В расчете на численность научного сообщества России (750 тыс. научно-технических сотрудников НИИ, преподавателей вузов, аспирантов) получается тот же показатель — 43 человека на миллион в год. Однако с учетом заведомой неполноты данных, собираемых по открытым источникам и частным коммуникациям, а также некоторого снижения интенсивности преследований по годам войны, можно сказать, что научное сообщество затронуто этими процессами сильнее, чем общество в целом.
В 2025 году арсенал репрессивных средств пополнился законом, который требует от сотрудников вузов и НИИ получать разрешение службы безопасности на любые публикации — от научных статей до публичных лекций. Пожалуй, эта мера ближе всего к традиционной цензуре и вводилась под предлогом охраны государственной тайны. Однако репрессивная система не является военной цензурой. Ее цель — не сохранение секретов, а идеологический контроль политического нарратива для обеспечения монополии государства на правду и беспрепятственной индоктринации населения.
Все эти меры простираются далеко за рамки темы академической свободы, но в числе прочего приводят к падению показателей свободы выражения (ACE), свободы распространения научных идей (AED) и свободы исследований и преподавания (FRT).
В Беларуси уровень свобод еще с конца 1990-х был ниже российского. Даже ключевая спецслужба сохранила не только преемственность с советской, но и название Комитет государственной безопасности. И если белорусский Республиканский список экстремистских материалов появился почти одновременно с российским Федеральным списком — в 2007–2008 годах, то административная ответственность (включая арест) за чтение таких материалов введена в Беларуси еще с 2010 года. С реестром экстремистских формирований белорусские власти, впрочем, запоздали — его ввели только в 2021 году. Уже идет работа над объединением реестров экстремистов и соответствующих материалов двух стран.
Интересно отметить, что мониторинг пополнения реестров показывает с 2021 года почти строго линейный рост: число иноагентов прибывает в среднем на 187 в год, список нежелательных организаций пополняется на 48 в год (и в последнее время там появляются всё новые университеты), белорусский список экстремистских формирований увеличивается на 75 в год, его российский аналог до 2023 года прибавлял по 1100 в год, а потом ускорился до 2900 в год. Линейный рост реестров указывает на то, что их расширение определяется прежде всего производительностью репрессивных подразделений, для которых соответствующие показатели задаются как целевые.
Украине, как жертве агрессии, нет необходимости выстраивать сложную систему оправдания своей позиции. Однако справедливое возмущение выражается также в демонизации всего российского и героизации спорных страниц собственной истории. И хотя правительство в определенные моменты старалось сдерживать эти тенденции, оно в итоге не могло идти против общественного запроса, подогреваемого продолжающейся агрессией.
С 2017 года был запрещен ввоз в Украину российских книг. После вторжения 2022-го года Национальная академия наук и Министерство образования и науки Украины настоятельно рекомендовали ученым прекратить совместную работу с российскими коллегами, а всякое институциональное сотрудничество с Россией было прервано. Закон не запрещает соавторство с россиянами в личном качестве, однако это может быть расценено как нелояльность и повлечь за собой лишение финансирования, карьерные ограничения и дисциплинарные меры. Такого рода публикации находятся под пристальным вниманием МОН.
Закон о национальной памяти (2025) подталкивает ученых к унификации нарративов, что может рассматриваться как форма санкционированной государством самоцензуры. Зачастую она оправдана угрозами военного времени, но в случае применения с формальной принципиальностью, значительно снижает уровень академической свободы.
Уроки противодействия деградации
Авторитарная власть ограничивает общегражданские свободы, что неизбежно снижает академическую свободу и ведет к падению интеллектуального потенциала общества. Этот процесс ослабляет возможности автократов, но вместе с тем уменьшает и шансы общества на преодоление диктатуры. Поэтому при противодействии агрессивным диктатурам надо учитывать нетривиальную связь уровня науки и академической свободы с силой и устойчивостью таких режимов.
Авторитарный режим, склонный к внешней агрессии, подрывает свободу ее адресатов задолго до нападения (или даже без него) тем, что резко усиливает в общественном сознании соседних стран мотивы безопасности, которые всегда находятся в оппозиции мотивам свободы. Сохранение внутренней свободы общества, в том числе академической, невзирая на внешние угрозы следует считать важным элементом безопасности.
Подрыв свободы через провоцирование страха и ненависти — один из опасных механизмов нанесения ущерба со стороны авторитарных режимов. Выражаясь образно, несвободные страны могут «заражать» соседей своей несвободой. Падение академической свободы во время войны должно рассматриваться как косвенный ущерб от военных действий. Если же общество начинает жертвовать свободой, уступая страхам и мифам, то потенциальный агрессор одерживает важную победу, еще не вступив в бой.