Константин Пахалюк: «Власть обучает людей не замечать преступления, совершаемые от их имени»
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ T-INVARIANT, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА T-INVARIANT. 18+
Ссылка для просмотра без VPN

Откуда берется миф о том, что «мы никогда ни на кого не нападали»? Как память о Великой Отечественной войне превратилась в инструмент государственной пропаганды и оправдания нынешней войны? В интервью T-invariant историк Константин Пахалюк рассказывает о своей новой книге «Против „геноцида советского народа“» и объясняет, почему российские власти продвигают концепцию «геноцида советского народа», какие страницы истории предпочитают замалчивать и как представления о прошлом влияют на отношение общества к происходящему сегодня.

9 апреля 2026 года президент Владимир Путин подписал закон об уголовной ответственности за отрицание «геноцида советского народа» — и теперь мои аналитические статьи, написанные за последние годы с критикой этой вненаучной концепции, могут «принести» мне до трех лет тюрьмы. По иронии судьбы в тот же день Верховный Суд РФ признал общество «Мемориал» экстремистской организацией. Еще ранее, в конце февраля, появилась новость, что Музей ГУЛАГа в Москве превратят в Музей геноцида советского народа, а 19 апреля, в официальный день его памяти, в Томске закрыли сквер, посвященный жертвам сталинских репрессий. За этими удивительными совпадениями просматриваются моральные основания военизированного авторитаризма: забвение преступлений «своих» в пользу воображения «нас» жертвой чужих преступлений.

(Здесь и далее цитаты — отрывки из книги Константина Пахалюка «Против „геноцида советского народа“», подготовленной при поддержке Центра им. Юлиуша Мерошевского)

T-invariant: Почему вам показалось важным собрать свои статьи в отдельную книгу?

Константин Пахалюк: Когда вся эта кампания с «геноцидом советского народа» только начиналась на рубеже 2010-х и 2020-х, я относился к ней скептически. Думал: ну, очередное распилочное мероприятие администрации президента. Я на вашем празднике жизни не гость и помогать в этом не собираюсь. Понятно, что в узком кругу специалистов мы негативно относились к этой кампании.

Но потом это переросло уровень сиюминутной пропаганды и превратилось в последовательную государственную политику: с институтами, с давлением, а в перспективе и с уголовными статьями за «отрицание». По мере разворачивания этой кампании я начал публиковать цикл критических статей. И постепенно заметил, что те, кто находится в России, молчат, хотя раньше кулуарно были против. Собственно, понятно почему. Но если я уехал из России, то какой смысл мне-то молчать? Когда же приняли закон об уголовном наказании, я решил собрать все статьи воедино — и получилась книга о том, как развивалась память о нацистских преступлениях в СССР и России и почему государство решило резко изменить вектор в сторону этой концепции. Ведь речь идет не просто об очередной историко-идеологической концепции, а об одном из механизмов оправдания текущей войны.

СПРАВКА T-INVARIANT

Константин Пахалюк родился в 1991 году в Калининграде. В 2020-м защитил кандидатскую диссертацию в МГИМО по теме «‎Дискурсивные основания интерпретации истории в контексте современной внутренней и внешней политики России». В сфере научных интересов — политика памяти, в том числе история Холокоста и нацистских преступлений. В настоящее время изучает внешнюю политику Израиля и российский Z-милитаризм. Колумнист ряда русскоязычных изданий. В 2024 году Минюст РФ внёс Пахалюка в реестр «иностранных агентов».

С одной стороны, власти и их агенты убеждают россиян, что «мы жертвы геноцида», с другой — обосновывают «денацификацию» Украины методами, которые историки сравнивают с нацистскими практиками колонизации, в частности с планом Ost. И меня поражает позиция некоторых людей. Есть, например, публицист Дюков, который десятилетиями профессионально занимался темой Холокоста, писал о нацистских преступлениях. Казалось бы, человек в материале! Но сегодня он не просто поддерживает агрессию — он докатился до призыва к этническим чисткам украинцев. Собственно, книга этому и посвящена: тому, как, говоря о «страдании своих в прошлом», можно не замечать своих преступлений сегодня.

Что не так с геноцидом советского народа?

Несомненно, российские власти «подсмотрели», как армяне продвигают память о геноциде армян, евреи — о Холокосте, украинцы — о Голодоморе, страны восточной Европы — о коммунистических преступлениях, однако решили, что все сводится к тому, что статус «мы жертвы геноцида» — это якобы некая индульгенция: «страдания своих» можно превратить в «наши заслуги» и даже подавать как оправдание, в качестве ответа на любые встречные обвинения в других преступлениях. Новаторство российских властей состоит «лишь» в примечательной активности и поразительном упорстве, с которыми они взялись за «геноцид советского народа». Как если бы чиновники поставили перед собою задачу выиграть этот «неофициальный геноцидальный чемпионат», не замечая, что в действительности продвижение памяти о жертвах — это не вопрос названия и абстрактных концепций, а создание научно обоснованных нарративов о конкретных судьбах и убеждение других в значимости «нашей памяти». Последняя же в случае «геноцида советского народа», на поверку, правда, оказывается не «нашей», а государственной, с многочисленными лакунами, пропусками и искажениями.

T-i: Чем вам так не нравится «геноцид советского народа»?

КП: Во-первых, это пропагандистская кампания, внедренная в директивном порядке, которая предписывает унифицированное видение нацистской оккупации. Не дело, когда журналисты и чиновники навязывают исследователям, как изучать те или иные исторические события. 

Во-вторых, исторически абсурдно говорить, будто бы нацисты имели некую единую политику против «советского народа». И дело тут даже не только в том, что сам «советский народ» — это политическое воображение, но и в том, что нацистская политика уничтожения руководствовалась навязыванием оккупированному населению собственных, весьма специфических категорий, определяющих фундаментальные подходы политики — от того, кого можно делать коллаборационистами, а кого и как уничтожать.

Третья причина — сомнительность использования понятия геноцида в отношении любого типа массового преступления. Конечно, такое использование термина существует в непрофессиональных кругах, и с ним ничего не поделаешь.

Обложка книги Константина Пахалюка

Четвертая — сама модель памяти, которая лежит в основе. Все же для меня память о нацизме — это рефлексия о том, почему это все произошло и каким образом тысячи людей соучаствовали в преступлениях. То, что делают в России, — яркий пример victimhood nationalism, национализма, основанного на чувстве, что мы — жертвы. Суть его проста: не просто представлять себя вечной жертвой чужих преступлений и несправедливостей, но и постоянно поднимать по этому поводу истерики, чтобы фокусировать внимание публики на том, как «нас обижают», и тем самым оправдывать свою политику под соусом «жертва может все». Страна, считающая себя великой державой, намеренно разыгрывает обиженного, чтобы граждане меньше думали о преступлениях, совершаемых от их имени или с их соучастием. Конечно, «геноцид советского народа» — это часть более широкого дискурса «исторической русофобии». На протяжении многих лет либеральные критики российской политики памяти в центр выносили героический нарратив и даже сегодня именно в героизации продолжают видеть корень зла. Я же доказываю, что именно работа с трагическим прошлым служит «моральной основой» этой многолетней агрессии. Отдельная глава у меня как раз и посвящена тому, как рассуждения о «денацификации» на практике порождают набор текстов, призывающих к уничтожению Украины, репрессиям и этническим чисткам.

В октябре 2024 года в России прошла акция «Уничтоженное детство», посвященная детям — жертвам «геноцида советского народа». Ее инициировал Национальный центр исторической памяти при президенте РФ (сокращенно — «Нацистп»). Акцию приурочили к годовщине трагедии в Ейске. Как сообщалось в официальном объявлении, в 1942 году «нацисты хладнокровно и методично уничтожили 214 детей — воспитанников Ейского детского дома. Массовое убийство производили члены зондеркоманды 10а айнзацгруппы Д. Детей вывозили в специальных машинах-душегубках. Во время перевозки в кузовах выделялся угарный газ — смерти детям было не избежать. Возраст замученных ребят составлял от 4–7 лет». У неискушенного читателя сложится впечатление, что детей убили просто по той причине, что они были детьми, лишними ртами, будущим истребляемого советского народа. Однако это ложное представление. Их истребили по другой причине — ввиду наличия инвалидности.

T-i: Мы все слышали о жертвах-евреях, цыганах. Но почему сначала советская, а теперь и российская власть старательно игнорируют, что, например, в Ейске пострадали не просто дети, а дети с инвалидностью?

КП: Это не всегда игнорируется, но недооценивается ввиду широкого неприятия самой идеи, что нацисты сами выделяли разные группы жертв и по-разному к ним относились — дескать, понять логику преступников — значит отрицать общность страданий.

В России нет серьезной историографии нацистских преступлений. Обилие пропаганды создает ложную картину, будто тема исследована. В русскоязычном пространстве нет ни одной книги, которая нормально рассказывает о нацистских преступлениях в целом хотя бы на территории РФ. Нет ни одной книги, которая рассматривает вопрос отношения нацистов к русским. Это, конечно, провал, и вся эта риторика «геноцида советского народа» едва ли способствует появлению хотя бы базового понимания, что происходило. Проблема в том, что в России мало историков, причем из-за низкой оплаты труда на многих кафедрах находятся люди, которые могут читать курсы, но не заниматься наукой, ибо на это нет времени и сил. Складывается парадоксальная ситуация: денег мало, но это не ведет к тому, что остаются только энтузиасты.

Государство своей политикой уже почти десять лет как бы говорит: «Нацистскими преступлениями надо заниматься» — и в тему приходит много сторонних, конъюнктурных людей. Но это не наука. К сожалению, многим кажется, что изучать нацистские преступления — это значит пересказывать отдельные документы с целью показать, какие нацисты были плохими. 

Главные новости о жизни ученых во время войны, видео и инфографика — в телеграм-канале T-invariant. Подпишитесь, чтобы не пропустить.

Удивительно, что даже концлагерями и лагерями смерти в конце 2010-х почти никто не занимался. На русском языке, например, никто про Майданек, которым я занялся, не писал. Было доступно только несколько переводов с польского языка. То же самое с Треблинкой. В 2021 году на русском языке поиск «Яндекса» находил только совершенно пустую статью в Википедии и переводы работ Юргена Графа, который отрицал этот лагерь смерти. В итоге наши книги стали первыми на русском языке и о Майданеке, и о Треблинке.

Что касается лиц с инвалидностью, то тут проблема не только с историографией. Эта группа долгое время была забыта и на Западе. Помнят тех, кто оставляет о себе память, боролся за нее. А люди с инвалидностью — это те, кого не слышат, а зачастую и те, кто физически не может сам свидетельствовать.

В России эту тему подняла немецкий историк Ирина Реброва, которая уже многие годы работает в германской академии. В конце 2010-х она была первой, кто начал заниматься этой темой, причем с самого начала проект вырос за рамки личного исследования: она привлекала внимание СМИ, организовала передвижную выставку и инициировала коллективные исследования. Объединяла вместе местных энтузиастов и краеведов. То есть государство в это время тратило миллионы на пропаганду «геноцида», а реальным изучением истории людей с инвалидностью как жертв нацизма на территории России и сохранением памяти о них занималась уехавшая в Германию россиянка, работавшая на немецкие академические деньги.

Неизученная война на пике пропаганды

При этом любое углубленное изучение нацистских преступлений приводит к неприятным для российских властей параллелям. Они начали с истребления оппозиции и с демагогии о заговоре «мировой финансовой элиты», продолжили преследованием гомосексуалов и Свидетелей Иеговы, создавали для противников системы пыточные условия в заключении. А затем объявили «искусственной нацией» поляков. Да, выше я говорил про нацистов.

T-i: Почему так получилось, что Вторая мировая, о которой говорят и пишут повсюду, малоизучена?

КП: Вторая мировая — очень идеологизированная тема. Опасная не только из-за государства, но и из-за значительной части общества, которая не может спокойно обсуждать то, что свелось к двум фразам: «геноцид советского народа» и «Великая Победа». Более того, история России не отделена от истории СССР и Российской империи. Именно отсутствие сознательной культурной работы в этой области порождает воспроизводство имперских мифов, порою даже неосознанно.

Например, на общественном уровне в контексте Второй мировой это ведет к тому, что Вторая мировая схлопывается до Великой Отечественной, равно как маргинализируются те независимые процессы, которые происходили в Восточной Европе: там тоже жили люди со своей историей, со своими представлениями, и не все жаждали быть гражданами СССР или жить при коммунизме. Один известный историк, выросший в Гродно, мне как-то говорил, что в детстве он спросил у родителей, как началась война в 1941 году, на что услышал: для нас война началась в 1939-м, а в 1941-м просто пришли немцы. 

Искаженная оптика ведет к недооценке многого. Например, что Советский Союз вступил во Вторую мировую не 22 июня 1941 года, а 17 сентября 1939 года, когда началось наступление на Восточную Польшу. Искаженная оптика мешает и сопоставительному анализу оккупационных политик: например, нацисты уничтожали польскую элиту как отдельную категорию, Советский Союз в Катыни и других местах убил более 22 тысяч польских пленных, которых посчитали «патриотами» и «буржуазными националистами». 

Владимир Путин во время своего визита в Израиль в 2005 году. Фото: Дмитрий Азаров / Коммерсантъ

Дам другой пример, с Холокостом. В конце 2010-х Путин полюбил говорить, что 40% из 6 млн убитых евреев — это советские евреи, «наша трагедия». Цифру он взял неслучайно, она появилась в трудах историков. Но сегодня, конечно, эта цифра нуждается в деколонизации. Во-первых, это подсчет по убитым евреям в границах СССР на 22 июня 1941 года, то есть он включает в себя более 1,5 млн евреев с территорий стран Балтии, а также частей Польши и Румынии, аннексированных СССР в 1939–1940 годах. Советские они очень условно, и для понимания истории Холокоста это также важно. Во-вторых, на территории самой России погибло, как пишет историк Александр Круглов, до 68 тысяч евреев, а остальные — на территории ныне независимых стран. Можно попытаться взять границы РСФСР на время войны, что позволяет добавить 40 тысяч крымских евреев, но после 2014 года такой ход является невольным подыгрыванием аннексии Крыма. То есть историк может говорить о советских евреях, евреях СССР и изучать их, но прямолинейно заимствовать эту модель и делать ее основой публичной дискуссии и пространств памяти, на мой взгляд, нельзя без оговорок, вычленяющих современную Россию из СССР.

То есть получается, что даже с цифрой убитых евреев все непросто. И тут мы переходим к другой, более сложной проблеме: в 2010-е годы два нарратива — об освобождении Европы от нацизма и о нацистских преступлениях — стали единственным российским ответом на все бурные восточно-европейские дискуссии о наследии 1930–1940-х годов в Европе. В Москве многим искренне не нравился часто звучавший обвинительный уклон в отношении СССР, хотя, казалось бы, можно было не воспринимать это на свой счет, можно было бы деполитизировать прошлое и инвестировать в то, чтобы больше российских ученых, художников, режиссеров — словом, деятелей науки и культуры — вели диалог. Но со второй половины нулевых ставка стала делаться на намеренную политизацию и провоцирование «войн памяти». А в 2010-е годы все свелось к медийному производству простых формул: «мы готовились к отражению агрессии», «мы вернули свои земли», «мы победили нацизм», «мы привели дружественных политиков к власти» и пр. То есть произошел интеллектуальный откат. Мои коллеги в Польше как-то без обиняков спросили: «А что с вами, русскими, произошло после 2014 года? Ну вы так хорошо на культурном уровне работали у нас до этого, столько проектов, столько всего делали — а потом полный разворот».

Вообще с этим историко-пропагандистским винегретом сложно разбираться, поскольку под броские категории подводят совершенно разные вещи. Например, намеренно расширено содержание «коллаборационизма», им клеймят все антисоветские национальные движения, особенно балтийские и украинские, как нечто «предательское». Приведу пример. Недавно в лукашенковской Беларуси признали участником «геноцида советского народа» Владимира Катрюка (участник уничтожения Хатыни, скрывавшийся после войны в Канаде. — T-invariant). Он родился в Бессарабии, которую в 1940 году аннексировал Советский Союз. Через год пришли немцы. С какого перепуга молодой украинский парень должен хранить верность странному Советскому Союзу, который пришел недавно и его оккупировал? Участие в уничтожении Хатыни — преступление, но Катрюк явно не предатель ни в одном из значений.

Владимир Катрюк. Фото: AP Photo/R. Remiorz 

Или другой популярный образ — «освобождение». В книге я подробно пишу, как, например, тема нацистских преступлений связана с продвижением образа советского солдата-освободителя и определением событий 1944–1945 годов как «освобождения». Да, речь об освобождении от нацизма, но не о даровании свободы, поскольку вслед за приходом советских солдат устанавливались дружественные СССР политические режимы, начинались репрессии и многое другое. В некоторых случаях даже заикаться хоть о каком-то освобождении смешно. Например, в отношении Болгарии, которой СССР сам объявил войну в 1944 году (первым) и сменил политический режим. Российская пропаганда так устроена, что образы страданий от нацистского террора и подвигов красноармейцев служили оправданием государственной политики.

Более того, в последнее десятилетие стало особенно популярным в СМИ привлекать внимание к теме освобождения узников концлагерей или еврейских лагерей смерти. Однако если смотреть глубже, в некоторых случаях освобождения не было вообще — Красная армия приходила на места уже уничтоженных лагерей, в других — освобождали заключенных, оставленных самими немцами, просто по мере движения фронта. Когда об этом напоминают, российским властям это не нравится. Например, пару лет назад российский посол в Израиле Викторов развернул целую кампанию против местного историка Якова Фалькова за то, что тот, опираясь на документы, сказал, что СССР знал, что такое Аушвиц, но, как и союзники, не предпринял ничего для спасения евреев и других узников. То есть это по существу большая дискуссия о военно-политической стратегии и ее прагматике, а российским властям не нравится, что кто-то пытается рассуждать на темы, составляющие, как им кажется, предмет монополии правителей. Политолог Владимир Гельман писал о становлении российского авторитаризма как процесса изгнания масс из политики; это же — частный символический пример, когда из обсуждения определенной старой политики изгоняется историк. Причем в данном случае — иностранный.

Подписаться на нас в социальных сетях

И даже когда мы говорим про индивидуальные действия солдат, то тут тоже не все просто. Недавно вышло коллективное исследование о том, как советские солдаты насиловали освобожденных узниц концлагерей, евреек и других женщин на освобожденных территориях. Это, как доказывают авторы с опорой на десятки женских воспоминаний, значимая проблема. Для женщин, особенно прошедших концлагеря, сексуализированное насилие представляло серьезную угрозу. Советский солдат вызывал страх, потому что насилие было распространено. По понятным причинам эту тему тоже невозможно изучать в России, и россияне в большинстве не понимают, какой глубокий негативный шлейф это оставило в семейной памяти жителей Восточной Европы.

И тут дело даже не столько в государственной реакции, сколько в защитной реакции общества. Во всех странах есть болезненные темы, которые трудно изучать. Но когда все это сопровождается государственным давлением, работать становится очень сложно.

Конечно, остается множество тем и проблем, которые не связаны напрямую с имперскими окраинами, но которые тоже недополучают внимания. Например, в Санкт-Петербурге есть историк и блогер Александр Шмидке. Его команда обратила внимание, что советские партизаны расстреливали не только тех, кого считали коллаборационистами, но и их семьи — женщин и детей. Сейчас исследователи пытаются выяснить, существовал ли приказ, предписывавший такие действия. Это типичный пример того, с чем можно столкнуться при изучении Второй мировой войны. Люди в России не хотят об этом слышать и не готовы это воспринимать.

Сексуализированное насилие над женщинами приобрело массовый характер, иногда ему подвергались даже бывшие узницы концлагерей, в том числе еврейки. Историк Дайна Эглитис обобщила подобные свидетельства и доказала, что угроза изнасилования была одним из важнейших аспектов опыта женщин при освобождении. Риторика насильников сводилась к двум тезисам: «мы вас освободили, поэтому имеем право требовать секса»; «немцы поголовно уничтожали евреев, а вы выжили; значит, спали с ними — поэтому спите и с нами». Да, добродетель и порок часто идут рука об руку, и это глубокая нравственная проблема, требующая изучения, а не замалчивания.

T-i: Почему тема изнасилований в России оказалась такой болезненной? Как получилось, что все, что когда-то совершили советские солдаты, россияне автоматически переносят на себя?

КП: Привычка говорить «мы», когда речь идет о действиях других, но своих людей или своего государства. Однако единицы готовы рефлексировать относительно того, что «свои» тоже бывают неправы и совершают преступления. Большинство же не готово из-за слабости гуманитарного образования в России и всей социогуманитарной сферы. И, к сожалению, чем дольше идет война, тем становится только хуже. Нельзя просто сидеть и молчать и при этом научиться обсуждать серьезные темы. Мысли рождаются в слове, в языке. Если у вас есть подходящий кружок интеллектуалов, философов, тогда это возможно. А если его нет — невозможно. Но даже если подпольный кружок есть, получается, что немногие причастны к интеллектуальному разговору.

Я недавно был на конференции в Польше, там звучали правильные слова о том, что в России надо будет обучать людей демократии, правам человека и так далее. Но что власти делают в России сейчас? Они последовательно обучают людей жить авторитарно. Они обучают людей не замечать преступления, которые совершаются государством и армией от их имени. Умение не думать о преступлениях предков подготавливает к тому, чтобы не думать о том, что происходит в условной Буче.

А что касается сексуализированного насилия… Российский историк Ксения Сак в своих статьях показала, как комиссии, которые расследовали нацистскую оккупацию, нередко замалчивали случаи сексуализированного насилия со стороны немцев по отношению к советским гражданкам. Эти темы практически не обсуждались. А обсуждать подобные преступления со стороны своих — еще сложнее. Когда же речь заходит об изнасилованиях, совершенных советскими солдатами, эта тема многими воспринимается по лекалам холодной войны: дескать, вражеская пропаганда. Сегодня же нежелание говорить о сексуализированном насилии со стороны красноармейцев имеет те же корни, что и неудача #MeToo в России. Помните историю со Слуцким, которого обвинили в сексуальных домогательствах? Слуцкий до сих пор во власти, а тех, кто был им недоволен, выкинули за границу.

В России сохраняются пережитки патриархальной культуры, а изнасилование — это «стыдно». К тому же надо понимать, что сейчас представления о дозволенном совсем другие, чем тогда. Например, я читал статью про поляков, которые спасали еврейских женщин, укрывали их. Это было смертельно опасно. Но за спасение они принуждали женщин к сексу. Это изнасилование или нет? По современным критериям, конечно, да, это сексуализированное насилие. Тогда, я думаю, мужчины так это не воспринимали.

Мы наблюдаем изменение нормы в отношении изнасилования в браке. Семьдесят лет назад брак воспринимался как безусловное право мужа на тело женщины. А сейчас это не так. Возникает конфликт норм. Это тяжелый процесс для всех стран. А в России общественная дискуссия развита меньше, потому что публичная сфера отделена от политического действия. Получается, что даже до 2014 и до 2022 года можно было говорить о многом, с понятными издержками, а институтов, позволяющих перевести эти дискуссии в практическую плоскость, не было. Общественная дискуссия — сама по себе, политическое действие — само по себе. Естественно, число желающих участвовать и что-то делать в первом поле сокращалось. В этом трагедия всего либерального дискурса 2010-х годов: после 2022 года его представители уехали или оказались в полуподполье.

Великая Победа как повод гордиться прошлым

Образ радикального зла в виде нацизма нужен, чтобы упиться моральным превосходством, воспитать «священную ярость» и обрушиться на всех, кого можно подвязать под нацистов, их потомков или «реабилитаторов». Не нужно, наверное, моему читателю объяснять, что живущие ныне россияне (единичные ветераны не в счет) не имеют прямого отношения к победе над Гитлером, как и немцы — к гитлеризму. Однако между объявлением себя «наследниками Победы» и клеймением европейских политиков за их дедушек-нацистов существует связь — поиск безапелляционных оснований для собственного морального торжества и вменения другому ущербности (клеймение за неправильное положение тела в физическом пространстве или за единожды сказанное слово — из той же логики). Авторитарные власти дают возможность каждому желающему почувствовать себя «новыми дворянами», не утруждая себя ничем: достаточно того, чтобы «дедушка когда-то воевал».

T-i: Почему люди так часто сравнивают несимпатичные им режимы с нацизмом? Почему именно к нему мы так часто проводим исторические параллели?

КП: Вокруг нацизма сформировался образ радикального зла. В советское время это была история фашизма как высшей и извращенной формы капитализма. В 90-е эта логическая схема ушла, а привычка видеть в этих преступлениях нечто значимое осталась. А параллельно на Западе формировалась транснациональная культура памяти о Холокосте, в основе которой нацизм мыслится как радикальное зло. И именно это понравилось российским властям. Риторикой радикального зла легко манипулировать.

Вспомните 1999 год: Балканы, интервенция НАТО против Югославии. Тогда тоже прикрывались этой риторикой: Милошевич как Гитлер, косовские албанцы как евреи, действия против них — геноцид, нужна гуманитарная интервенция. Россия выступила против такой риторики, но позже, в 2008 году, сама ее применила против Грузии: «геноцид осетин, надо их спасать». А потом и против Украины.

Идея абсолютного зла позволяет создавать «культуру отмены»: когда кто-то берет на себя право определять, что это абсолютное зло, он автоматически определяет, что любая сопричастность к нему — повод для отмены.

Показательна история австрийца Германа Гмайнера. Он в молодости служил в частях вермахта на Восточном фронте. Но тяжелое ранение и спасение жизни русскими, по его собственным словам, изменили его мировоззрение. После войны Гмайнер посвятил жизнь созданию детских деревень SOS для воспитания сирот. Сейчас такие деревни существуют более чем в 130 странах и территориях. Гмайнер умер в 1986 году. После падения советской власти несколько таких благотворительных центров появились и в России. В его честь даже назвали несколько небольших улиц, в том числе на окраине Пскова.

В марте 2022 года прошел квазинаучный исторический форум «Фашизм 2.0», где один из студентов подготовил доклад о причастности Гмайнера к преступлениям в Пскове. Документов, доказывающих этот факт, нет. Но во время его службы в этих краях немцы совершали немало преступлений. Гмайнера как солдата вермахта сочли причастным к ним — поэтому русские улицы не должны носить его имя. После этого улицу действительно переименовали, причем в заголовках местных СМИ благотворителя называли «нацистом». Стало неважно, участвовал ли он в этих преступлениях. Неважно и то, что он создавал детские деревни SOS для детей, оставшихся без родительской заботы.

Герман Гамйнер, Фото: из архива «Детские деревни — SOS»

Я хорошо понимаю, когда сейчас Гмайнера отменяют в Австрии — появились сведения о совершенном им сексуализированном насилии над детьми. Естественно, это повод для пересмотра отношения к нему и установленных в его честь памятников. Но в этом и фундаментальное отличие. Одно дело — всерьез рассматривать личные дела, другое — огульные обвинения, мелочное морализаторство, которым изобилует российская пропаганда. Точно так же сегодня раскручивается риторика об Украине как об абсолютном зле, ищутся нацистские и иудейские корни у европейских лидеров и прочее.

T-i: Когда вообще началась тема «геноцида советского народа» для российских властей?

КП: Началось все с резолюции Европарламента, принятой в 2019 году, где говорилось, что Вторую мировую войну начал Гитлер при соучастии Сталина. Российским властям это очень не понравилось.

Владимир Мединский на форуме «Уроки Нюрнберга» публично заявил, что раз СССР обвиняют в соучастии в развязывании Второй мировой, то российское государство должно доказать, что именно советский народ был главной жертвой. То есть это логика: жертве можно все, статус народа-жертвы якобы служит индульгенцией властям. В целом конкуренция геноцидов не так плоха, как попытка сказать: «Мы жертвы, поэтому нам можно все». Однако эта логика национализма, построенного на ощущении себя жертвами, не российская придумка. 

Мифология освобождения настолько плотно укоренилась в умах российских чиновников, многих историков и граждан, что даже спустя 80 лет публичное обсуждение событий по существу оказалось под запретом. И там, где, казалось, можно было бы выстроить пространство агона, дискуссии и диалога — для осмысления разного опыта войны и преодоления взаимных претензий между ныне живущими и не имеющими прямого отношения к тем событиям, — мы видим буйство самодовольства под слащаво-пошлой вывеской «наследники Победы». И началось это еще до 24 февраля 2022 года.

T-i: Культ Великой Победы был и в позднем Советском Союзе, и в постсоветской России. Но в последние годы его размах стал почти невероятным. Как вы думаете, в чем причина?

КП: Это началось в конце нулевых годов. Примерно тогда власти поняли, что именно обращение к истории лучше всего работает для формирования макрополитической идентичности. Ну и это особый квазиценностный язык российской политики. История же ни к чему не обязывает на самом деле. Выбирать из истории любые сюжеты удобно. Более того, люди готовы слушать, потому что есть некая общая осведомленность о событиях Второй мировой. Такая удобная общая ценность. В чем наша ценность? Нельзя же сказать, что она в том, как мы много воруем. Не покажешь же дворцы в Геленджике публично. А Победа — отличная общая ценность. Другой особо и нет. Чем больше всего гордятся россияне? Как показывают соцопросы, с середины десятых годов около 90% россиян гордятся историей страны. Чтобы гордиться чем-то другим и замечать что-то еще, надо уходить от имперского государственного мировоззрения.

При этом сегодня в российском официозе не принято отрицать тяжесть фронтовых будней. Риторика идет скорее в духе «мы прошли через все это фронтовое дерьмо, но в итоге победили». В либеральной среде есть люди, которым кажется, что в России какая-то лубочная героическая мифология. Мифология есть, но она не примитивно-советская. Она вполне может допускать разговор про тупое командование, большие потери и так далее. Главное, чтоб «в итоге победили, отстояли» и все в таком духе. А вот говорить о пенисе советского солдата в польской или немецкой женщине — вот это запрещено.

Памятные даты: способ напомнить, но не обсудить

История может быть частью интеллектуальных дискуссий, которые переводят академические знания о прошлом в публичное поле, привязывая их к современности и обсуждению глобальных вопросов. И уже на этом уровне Холокост неприятен, поскольку на протяжении десятилетий в европейских дискуссиях в центре внимания были вопросы вины и (со)ответственности, моральная рефлексия и голоса выживших. Все это российскому публичному пространству сегодня не нужно — и даже опасно, поскольку наводит на неприятные мысли относительно путинской агрессии.

T-i: Российское правительство вводит огромное количество памятных дат, так или иначе связанных с Великой Отечественной войной. О некоторых я узнала из вашей книги. Зачем столько? Почему не сосредоточить внимание на одной-двух?

КП: Это интенсификация регулярности. Они хотят больше дат под разные события, чтобы было больше медийных поводов. Что такое памятная дата? Это медийный повод, к которому можно приурочить мероприятие. Какое СМИ напишет о Второй мировой войне в обычный день? Нужен информационный повод. У государства больше возможностей придумывать эти даты, вот оно их и вводит. Более того, проблема этих памятных дат в том, что они, с одной стороны, регулируют обращение к определенной теме, а с другой — ограничивают его. Ибо под 9 Мая действительно многие проблемы не принято обсуждать. Ну не принято говорить про сексуализированное насилие 9 Мая. Согласитесь, любовь к этим памятным датам приводит к тому, что у нас вообще нет даты, когда можно говорить на проблемные темы. У нас, как говорится, постоянные поминки, постоянный тост на похоронах.

То же самое с мемориализацией. Власть постоянно втягивает людей в обсуждение мемориалов в публичных пространствах. Можно ли ставить памятники генералу Власову? В том числе и в другой стране? Что должно быть на памятнике изображено? Можно ли увековечить Маннергейма или нельзя? Казалось бы, у людей есть возможность включиться в дискуссию. Но этот мемориальный дискурс абсолютно далек от понимания истории. Дискуссия о том, нужен ли памятник Власову, — плохая исходная точка для понимания того, чем было «власовское» движение. Это вообще не та вещь, которую можно понять, обсуждая памятники. Наоборот, все превращается в сумбурный «суд над историей», в мелкую символическую власть над ее участниками.

16 июня 2016 года. Церемония открытия памятной доски Маннергейму в Санкт-Петербурге. Доску демонтировали спустя три месяца. Фото: Радио Свобода

Вся беда российского публичного разговора о нацистских преступлениях в том, что он сводится к дежурному осуждению, а не к осмыслению массового насилия, психологии убийц и коллаборационистов. А за этим стоит большая тема: связь человека с преступной системой, а значит, и выработка надлежащей стратегии поведения, ответа на ее действия, то есть все той же ответственности. И здесь удивительным образом всплывает параллель с сегодняшним днем — с тем, как надо вести себя в ответ на полномасштабную агрессию. Значительная часть интеллектуальных элит отказалась поддерживать ее, но в нашей культуре не оказалось ничего, что подсказало бы ответы на этот вопрос; не оказалось готовых символических механизмов.

У нас есть механизмы судить прошлое: «Сталин — мудак», «Гитлер убивал невинных людей». Есть традиция критики власти, элит, интеллигенции, но не осмысления преступных коллективных действий. Разговор на эту тему ошибочно воспринимается как коллективное обвинение народа или намеренно представляется таковым провокаторами, хотя речь-то о другом: мы не выбираем ситуации, в которых оказываемся, но ответственны за то, как на них реагируем. 

Изучение же истории может быть как раз полезно, но не для поиска готовых схем, а для понимания тех дилемм, с которыми люди сталкивались ранее, или для более глубокого понимания трансформации норм, чтобы отдельные исторические примеры не становились манипуляциями. Например, право государств отправлять граждан на войну. Одно дело — сословные общества, другое — модерновые, с массовой армией, которая, однако, «выравнивает» разные классы.

Нужна ли такая мемориальная культура, которая объясняет необходимость защищать страну? Да. Но нужна и та, которая позволяет отличать оборону и агрессию и в случае агрессии помогает людям понять, что надо делать, чтобы в ней не участвовать и ее остановить. Это у профессиональных военных есть понятие, что приказы не обсуждаются, а гражданская сфера так не может существовать. В России память об Афгане и Чечне существует под лозунгом «мы выполняли долг и достойны почтения», хотя за этим стояла неготовность публично говорить о характере этих войн. Хотя опять же на том же Нюрнберге, с которым носятся российские власти, установили, что исполнение преступного приказа не освобождает от ответственности.

Нюрнберг: раз и навсегда

Российское государство помпезно отметило 80-летие Нюрнбергского процесса. Его история выстроилась в один фантастический образ: Советский Союз — и главная жертва, и главный победитель. Он отстоял идею суда над нацистами, воздал их главарям на Нюрнбергском суде должное, хотя некоторых и спасали «подлые западные союзники», — и сегодня Россия чтит память о том правосудии, проводит новые суды и борется с неонацистами. Нынешний 80-летний юбилей сопровождался таким мощным потоком пропаганды и исторических глупостей — они звучали и с трибун, и из сервильных СМИ, — что, наверное, установил рекорд в категории «Патриотизм и слабоумие».

T-i: Вы много пишете про Нюрнберг. Почему Нюрнбергский процесс, завершившийся 80 лет назад, привлекает столько внимания в сегодняшней России?

КП: Знаете, почему в России так любят памятники? Чтобы они стояли намертво и не двигались, преодолевая онтологическую неуверенность в России. Отсюда же ультралегализм — стремление все зафиксировать и утвердить навсегда. Потому им нравится Нюрнберг: они представляют его — причем ошибочно — как историю о том, как СССР на пике величия судил врага, судил преступников и сыграл решающую роль в утверждении новых норм для миропорядка. Здесь проглядывает любовь к однозначности, единичному акту, одному документу, который якобы все объясняет и расставляет по своим местам, но сопряжен он с темой величия. Нюрнберг им нужен, чтобы показать величие, чтобы показать, что «мы судили», «мы придумали», «мы были главной силой» (что ложь), что «мы всех осудили». Нюрнберг нераздельно связан с Ялтой: «мы» вместе смогли, во-первых, порешать вопросы мирового управления, а потом вместе осудили «радикальное зло». Вот Путину и элитам хочется того же самого. Им хочется что-то порешать, им хочется, чтобы с ними, как говорится, сильные мира сего считались — как со Сталиным (ну, как им кажется, что считались со Сталиным).

И за этой жаждой величия, за этим напоминанием об исторической роли России кроются внутренние комплексы части российской правящей элиты, которая не смогла окончательно пережить развал СССР, не сумела оценить 1991 год как достижение — в отличие от других империй, СССР распался сравнительно цивилизованно, хотя и с локальными конфликтами, которые, впрочем, не затрагивали большинство. Но привычка видеть постсоветское пространство в оптике общесоюзного ЦК осталась, а уже на это наложилось стратегическое одиночество на мировой арене. Распад СССР пришелся на очередную фазу глобализации и региональной интеграции. И оказалось, что на Западе с вами считаются формально, в отношениях с Китаем Россия — младший партнер из-за экономического неравенства, причем тот же Китай экономически выбил РФ из Центральной Азии к концу нулевых. Можно, как в 2010-е, заключать картельные сговоры с арабами — но не более. Спасли с Ираном Асада в Сирии — и что? Ничего, ибо денег нет, он так и бегал в их поисках по соседям, безуспешно, пока не свергли. В Африку без денег соваться бессмысленно — разве что ради военно-политических авантюр в стиле Пригожина. На Кавказе усиливается Турция. Единственные козыри — ядерное оружие и вопросы глобальной ядерной безопасности; нефтегазовый сектор, с посадкой ЕС на дешевые энергоресурсы. Все остальное — например, вооружение или технологии в области добычи полезных ресурсов — в лучшем случае помогали улучшать отношения с ограниченным количеством правительств. То есть разговоры о многовекторности и успехи на отдельных направлениях или секторах прикрывали стратегическое одиночество, с которым ничего не удалось сделать. Вроде как в нулевые пытались что-то реинтегрировать на постсоветском пространстве, но от ЕАЭС выиграли скорее Казахстан и Беларусь, а вот Украина в итоге туда не пошла, что поставило крест на интеграции. К этому стоит добавить внутренние процессы на Западе, которые явно не вписывались в представления о прекрасном значительной части элит и были связаны с продвижением прогрессистской, лево-либеральной повестки.

Актуальные видео о науке во время войны, интервью, подкасты и стримы со знаменитыми учеными — на YouTube-канале T-invariant. Станьте нашим подписчиком!

Ну какое MeToo, если в административных кругах секс — это одна из валют, и чем ты выше в иерархической системе, тем меньше запретов? Какие уличные протесты, какие толпы молодых людей с модными прическами, которые смеют учить умудренных жизнью дядь и теть, как управлять государством? Вот на стыке этих процессов — имперские комплексы, стратегическое одиночество, примеры успешных народных восстаний и нарастающая культурная дистанция с Западом — и «родились» 2010-е с их «консервативным поворотом», персоналистским авторитаризмом и желанием силовым путем переломить ситуацию на постсоветском пространстве. Дескать, «мы уже усилились, они там на самом-то деле слабаки», и дело за малым — «мы сейчас начнем собирать земли». Но Киев в 2022-м взять не получилось, и чтобы не обрушить всю систему, буквально вся страна с ее потенциалом, с миллионами граждан, была брошена на то, чтобы узкая группа элит не понесла ответственности. По сути это предательство, и именно поэтому они так любят обвинять в нем несогласных.

В заданиях ко всей главе о Великой Отечественной войне (в учебнике Мединского и Торкунова) только одно относится к теме нацистских преступлений. Школьнику предлагают прочитать отрывок из акта Батецкой районной комиссии о расследовании нацистских преступлений в д. Жестяная Горка и на его основе доказать, что нацисты проводили «политику геноцида». Такая постановка вопроса учит не основам понятийного анализа, а умению подверстывать документ под концепцию. Тем более что авторы оперируют искаженным понятием геноцида (если отталкиваться от юридических определений), а сам отрывок не содержит сведений, позволяющих определить эти убийства таким образом.

Воевать как деды, но за бабло

T-i: У вас есть часть, посвященная новому единому учебнику истории под редакцией Мединского. Как вам кажется, насколько опасно то, что историю теперь преподают именно так? Многие родители школьников говорят: «Да ладно, мы тоже в свое время учили историю СССР по методичкам, просто отсидели урок, сдали тест и забыли навсегда. На реальную жизнь это никак не влияет». Действительно ли это так?

КП: Если учитель хороший, он не будет слепо заниматься по «учебнику» Мединского-Торкунова. Это раз. Второй момент: если человек вообще не учит историю, то большого вреда конкретно для него не будет.

Проводы мобилизованных в зону СВО. Фото: МК в Рязани

Но само чтение этого учебника я считаю вредным. Просто сам факт чтения. Потому что он конструирует картину мира, которая прямо противоречит историческим реалиям, зато воспитывает веру в авторитарную власть и порождает психологию вечно обиженного. Что нас всегда били, нас всегда предавали, а вот наши начальники всегда все делали правильно (ну, были, конечно, ошибки, но власть всегда исходила из идеи блага народа). Детали школьники забудут, а вот общее ощущение останется — ощущение, что мы жертвы, что правители в целом правы, что лучше не выступать против власти, а главное, что Россия — это не народ, а государство. Плюс годы такого гуманитарного образования бьют по умению видеть, что исторический процесс — это не только про государства.

Есть и более частные проблемы. Например, параграфы по культуре. Из них получается, что значим только тот, кого одобрило и наградило государство: успех и ценность человека измеряются государственной медалькой. Опасно так воспитывать детей, засорять им мозги и уводить по ложному пути.

Совмещение памяти о коммунистических и нацистских преступлениях за рубежом, особенно в странах Центральной и Восточной Европы, — вот что российские чиновники рассматривали как вызов. Внутри страны нарастающая ностальгия по советскому прошлому и развитие героического культа Великой Отечественной войны сделали затруднительными публичную проработку и дистанцирование от сталинских преступлений. Хотя в 2010 г. Государственная дума приняла заявление, признававшее ответственность за Катынь, а в 2011 г. президентский Совет по правам человека предложил программу «десталинизации», эти действия по разным причинам остались скорее символическими жестами, не приведя к кардинальным изменениям».

T-i: Почему в России так много людей, которые до сих пор уважают Сталина? Казалось бы, через мясорубку сталинских репрессий прошла почти каждая семья, память еще относительно свежа. Откуда такая поддержка?

КП: Самая забавная вещь заключается в том, что российские верхи Сталина на самом деле не любят. Им, конечно, нравится идея величия, но ни Путин, ни Медведев никогда не были фанатами Сталина, всегда относились к нему критически. Для современной элиты любить Сталина — это тоже моветон. Они смотрят на него как на палача и убийцу, который свою же элиту резал.

Для определенной же части общества любовь к Сталину — это гибрид левого популизма (отчасти транслируемого КПРФ) и право-красно-коричневого извода. Это критики Путина не слева и не из либерального лагеря, а справа: они недовольны им не потому, что он слишком авторитарен, а потому, что он «мягкотелый», недостаточно жесткий.

Власть же скорее не понимает, как о Сталине говорить в официальном дискурсе. Им ужасно не нравится этот смысловой стык: как соединить тезис о «великой Победе» с тем, что победу эту ковал человек, устроивший чудовищные репрессии? Для их бюрократического сознания это слишком сложная, неудобная конструкция. И неприятная, особенно сейчас: ведь если даже «Великая Победа не оправдывает репрессии», то что же тогда оправдает Путина? 

Полномасштабная агрессия России против Украины открывает очередное измерение: не только ввиду практик массового насилия, но и устройства пропаганды, которая вооружилась отрицанием существования украинцев как отдельного народа и отдельной культуры. Спецификой здесь является то обстоятельство, что на протяжении многих десятилетий образ нацистских преступлений был значим для российского общества, но, как выяснилось, он оказался совместим с оправданием подобных практик.

T-i: Человек, который сегодня идет воевать в Украину, действительно чувствует, что он «продолжает дело деда»? Это работает?

КП: Работает. Не в том смысле, что они глубоко рефлексируют над историей, но им нравится так думать.

Почему люди идут на фронт? Заставили, хотят заработать денег, выбиться в герои. Для молодых парней — гормоны, самоутверждение. Хочется приехать с деньгами, орденами, чтобы девушки обращали внимание. Но признаться самому себе: «Я иду убивать людей за бабки, потому что я лузер и трус» — стыдно. И на помощь приходит «история», готовые мифологические шаблоны: «Мы продолжаем подвиг отцов и прадедов». Оторвало тебе на фронте ногу — ну, ты инвалид. Но теперь ты можешь сказать себе: «Я же герой, я как деды воевал!» И требовать к себе особого уважения.

Правда, в советской системе к реальным ветеранам-инвалидам отношение было, мягко говоря, сложным — вспомните хотя бы сталинские интернаты для инвалидов. Власти начали носиться с ветеранами как с писаной торбой только в десятые годы, когда их почти не осталось.

Вообще глубинная проблема лежит в социальных обязательствах и претензии на особый статус у ветеранов агрессии. Надо ли платить? Да, в конце концов, даже послевоенная Германия платила пенсии бывшим эсэсовцам. Но все знают, что в России обычные социальные обязательства государства хромают на обе ноги, и вот он способ защиты — кричать: «Я как деды воевал!» С претензией на особый статус — тут больше проблем, и, конечно, стратегически для российского общества было бы лучше формировать ту культуру, которая закрепит участие в агрессии как нечто постыдное и пошлое. Риторика «наши мальчики» — это такая же пошлость. И если в стране начнется процесс реконструкции, потребуются усилия, чтобы, с одной стороны, социальные обязательства выполнялись и мы не получили реванша, а с другой — удалось сформировать культурные механизмы, однозначно осуждающие эту войну и участие в ней.

Поддержать работу T-invariant вы можете, подписавшись на наш Patreon и выбрав удобный размер донатов.

Ссылка для просмотра без VPN
Et Cetera